Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

— Присмотрите за малышами, я скоро вернусь, — бросала одна из них, уже завязывая платок.

«Скоро» порой растягивалось до самого вечера. Тогда мама одна бегала сразу по нескольким спальням, разнимала драки, утешала плачущих, укладывала самых маленьких спать. Она терпела это из последних сил, раз за разом предупреждала Беллу Михайловну, просила навести порядок с кадрами, но заведующей было плевать.

Белла Михайловна продолжала открыто, цинично гробить детский дом, набивая собственные карманы. Родные дети Беллы, сытые и холёные, средь бела дня носились по территории детдома с белыми сахарными пряниками в руках. Они нарочно откусывали их маленькими кусочками, а две сотни сирот молча смотрели и сглатывали слюну — таких пряников большинство из них уже давно не видело.

В середине осени завхоз вместе с Беллой* умудрились тайком продать куда-то на сторону всю тёплую детскую обувь, присланную по госпрограмме. Для двухсот детдомовцев на зиму остались одни резиновые галоши, да и те выдавали на босу ногу — без носков и валенок. По утрам ребята, ёжась от холода, по очереди натягивали эти тяжёлые, холодные галоши и шлёпали в них по заиндевевшему двору. К вечеру ноги у многих синели, а малыши плакали, растирая озябшие пальцы. Видеть это было выше маминых сил.

Белла ничего и никого не боялась. И дело было не только в кумовстве с местным РОНО. Я, как человек из будущего, прекрасно понимал, как работали подобные системы. Стоило одному человеку поставить руку на распределение дефицита, как вокруг него очень быстро возникал круг «своих». Один получал мешок муки, другой — кусок сукна, третьему перепадала американская тушёнка, четвёртому — мясо сданной в детдом скотины. Взамен все дружно отворачивались, когда приходило время задавать неудобные вопросы.

Белла Михайловна была еврейкой, пережившей оккупацию. За её спиной стояла мощнейшая, набиравшая в сорок пятом году колоссальный вес сила — Еврейский антифашистский комитет. В газетах вовсю гремели их лозунги.

Мама об этом почти ничего не знала, зато я понимал, что любое неосторожное слово о национальности Беллы могло обернуться большими неприятностями. Поэтому спорить с ней следовало только по существу — о детях, продуктах и казённом имуществе.

Впрочем, главной защитой Беллы была вовсе не национальность, а дефицит. Пока нужные люди регулярно получали свою долю — сахар, сукно, мясо, консервы и другие дефицитные продукты, — никто не хотел замечать, что две сотни сирот ходят голодными и босыми.

Белла Михайловна твердо знала: «свои» в обиду не дадут. Любую попытку местной районной прокуратуры или приехавшей русской учительницы Нины проверить её склады она могла одним звонком наверх превратить в политическое дело, обвинив правдоискателей в «антисемитизме». Это был безупречный щит. Районное же начальство предпочитало сыто кормиться с её рук. Сукно со складов, мясо тех самых сданных родственниками коров, американская тушёнка — всё это жирными ручьями утекало на «нужные» адреса, гарантируя Белле абсолютную неприкосновенность.

— Ниночка, брось ты это, — тихо говорила баба Лиза вечером в нашей каморке, пока мама, сжав зубы, писала очередное заявление. — Не стену ты пробиваешь, дочка. За Беллой такие люди в Киеве да в Москве стоят, что тебя в один день отсюда вышвырнут, а деток всё равно обувью не обеспечишь. Только себя поднимешь на штыки. О своих мальчиках подумай. Куда мы пойдём, если тебя посадят?

— Не могу я молчать, мама! — Нина резко бросила перо на стол, и фиолетовая клякса уродливо расплылась по бумаге. — Они в калошах на босу ногу будут прыгають по снегу! В калошах! Шураик там, на фронте, кровь проливал не ради того, чтобы эти тыловые крысы сирот обкрадывали, прикрываясь своими связями! Пусть увольняют, но я это так не оставлю!

Мать, больше не надеясь на разговоры, и написала заявления со всеми фактами воровства — в районный отдел народного образования и облОНО. Она писала долго, перечисляя каждый исчезнувший мешок муки, каждую пару обуви, не дошедшую до детей. Отдельно вспомнила и случай с сахаром: грузчики божились, что мешки сгрузили прямо во дворе у Беллы Михайловны, а на детдомовский склад из них попала едва ли треть. Закончив, перечитала письма дважды, мать сложила листы, заклеила конверты и долго сидела молча.

Пашка тяжело вздохнул и только сказал:

— Правильно. Терпеть больше нельзя.

У меня мнения на этот счёт не имелось. Конечно, уже не тридцать седьмой год, но полететь могли головы всех причастных и непричастных. Белла Михайловна имела прочные связи в райцентре, и толку от маминого письма могло не быть. Собственно так и случилось.

Заявление в райОНО тихо спустили на тормозах, а нам дали понять, что правдоискателей здесь не любят. Атмосфера сгустилась до предела. Белла Михайловна теперь смотрела на маму волком, повар на кухне демонстративно швырял бабе Лизе грязные тряпки для стирки, а Пашку завхоз привлекал к самым тяжёлым работам, не принимая отказа. При встрече сотрудники детдома стали отводить глаза, разговоры обрывались, стоило маме войти в кабинет, а сам завхоз уже не ухмылялся, как прежде, — только молча смотрел исподлобья.

Не знаю, какие именно махинации скрывались за распределением материальных благ для детского дома и кто конкретно прикрывал заведующую, но маму из Серогоз убрали технично. Её вызвали в районный отдел образования. Вернулась она только к вечеру — усталая, бледная, с крепко сжатыми губами. Сняла платок, молча села на табурет и лишь спустя несколько минут тихо сказала:

— Собираемся. Меня переводят.

Чиновники предложили ей другое место работы, прозрачно намекнув: если она откажется и продолжит упорствовать, результат для всей семьи будет самым плачевным. В сорок пятом году такие намёки понимали с полуслова. Рисковать Пашкой и мной мама не стала.

Мы уезжали седьмого ноября, прямо в день главного советского праздника. Пока весь райцентр маршировал на параде, мы грузили свои скромные пожитки: узлы с одеждой, ковёр, несколько книг, драгоценный чайный жестяной короб с письмами и фотографиями. На улице стоял холодный приазовский ноябрь: снега ещё не было, но земля уже промёрзла до каменной корки. По голой степи свободно гулял колючий северо-восточный ветер, забираясь под одежду и обжигая лицо сухим холодом.

Наш приёмыш Лёнька, которого мы когда-то подобрали на станции и привезли сюда, рыдал в три ручья, размазывая слёзы по лицу. Я всё это время искренне сопереживал этому пацану, присматривал за ним и опекал как мог. Мы всем сердцем хотели забрать его с собой, но ничего не вышло.

Буквально незадолго до нашего отъезда в детдом приехал милиционер. Выяснилось, что Лёньку разыскивают, и настоящая