Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

И тут нас выручил директор детдома. Отпуская маму, он пошёл на серьёзное нарушение установленного порядка. Понимая, что Нина Матвеевна едет на край света с двумя детьми и старой матерью практически без денег, он распорядился выдать нам часть положенного довольствия продуктами со складов детского дома.

Теми самыми американскими консервами по ленд-лизу, тростниковым сахаром-сырцом, галетами и кое-какими крупами. Именно этот запас и стал нашей своеобразной валютой в пути. На крупных станциях мама с Пашкой обменивали банки тушёнки на горячую картошку, свежий хлеб или кружку молока.

В дороге мы провели три недели.

Глава 14

Посреди глухой зимы мы оказались в Днепропетровске. Город встретил нас почерневшими руинами заводов, разбитыми вокзальными зданиями и бесконечными грудами кирпича. Именно здесь, на берегах Днепра, тогда начиналось то самое «Возрождение», которое десятилетия спустя опишет в своих мемуарах генеральный секретарь Брежнев.

В газетах мы читали парадные рапорты: «Разрушенный Днепропетровск восстанавливается невиданными темпами! По улицам города уже запущены первые мирные трамваи!»

Но картина оказалась совсем иной. Электричество подавали лишь местами, а большинство улиц и домов по вечерам тонули во тьме. Разорённая Украина жила при лучинах, керосиновых лампах и самодельных коптилках из стреляных гильз.

Тётка, сидевшая рядом с нами на вокзале, рассказывала, что трамвай, о котором трубили в Москве, действительно притащили на центральный проспект, торжественно поставили на рельсы, пригласили фотокорреспондента, сделали красивый снимок для передовицы «Правды» — а потом, уже под вечер, снова отбуксировали в депо.

Мой взрослый разум, повидавший немало показушных тендеров и дутых отчётов, усмехнулся: система «потёмкинских деревень» никуда не исчезла. Здесь, в сорок шестом, она просто обрела иные формы.

Людям внушали оптимизм и веру в светлое будущее. Оно, безусловно, настанет. Как бы мы ни жаловались в двадцать первом веке, по сравнению с этой реальностью жили в достатке. Мне же СССР сорок шестого года напоминал один большой грязный вокзал. Создавалось впечатление, что тысячи людей одновременно сорвались со своих нажитых мест и теперь бесконечно ехали куда-то, заполняя вагоны, тамбуры, крыши поездов и ледяные перроны.

Так и нас — маму, бабушку, Пашку и меня — сорвало этим великим послевоенным ветром и понесло через всю Евразию. Понесло за более сытной жизнью, за нормальной человеческой школой, за какими-то более или менее сносными условиями, которых разорённая Украина дать нам просто не могла.

Поезд надрывно свистнул, колёса тяжело застучали на стыках, оставляя позади тёмный Днепропетровск.

Дорога превратилась в нескончаемый бытовой ад, растянувшийся на недели. Вагоны были забиты, люди сидели на полу в проходах и караулили каждый сантиметр пространства.

Денег на билеты до Владивостока у нас было в обрез. «Литерное требование» (или литерный билет), присланный матери с официальным приглашением, давал право на внеочередное получение и бронирование, но покрывал расходы лишь частично. Потому мать выкупила всего две полки плацкартного вагона и два сидячих места для меня и Павла.

Мы с мамой спали на вторых полках. Шестнадцатилетний Пашка — длинный, худой — забирался на самый верх, на третью багажную полку, и спал там под самым потолком, на месте не особо для этого предназначенном. Баба Лиза оккупировала нижнюю полку, где подразумевались сидячие места, охраняя узлы от вагонных воров.

Вопрос пропитания в пути был одним из самых сложных, но нас спасал тот самый директорский сухой паёк. Три недели подряд наш рацион был однообразным до скрежета зубов: мы ели холодную американскую тушёнку, намазывая её на сухие пресные галеты, и грызли колотый тростниковый сахар-сырец. Иногда Пашке удавалось раздобыть на станции в титане крутого кипятка, и тогда мы заваривали чай. На крупных станциях, где вдоль состава стояли бабы с вёдрами, мама выменивала кусок сахара на дымящуюся картошку в мундире. Это был настоящий пир.

Куда страшнее еды был вопрос гигиены. Двадцать дней в переполненном вагоне, где люди кашляли, курили самосад и потели в фуфайках, быстро превращали пассажиров в рассадник вшей. Раз в неделю, на крупных узловых станциях, поезд загоняли на запасные пути, и по вагонам разносился зычный голос проводника:

— Всем на санитарную обработку!

Нас строем вели в привокзальный санпропускник. Там, в ледяных предбанниках, мы раздевались догола. Нашу перелатанную одежду, включая старый дагестанский ковёр, отправляли в огромные дезинфекционные камеры для пропарки от вшей. Пока вещи пропаривались в этом адском жару, баба Лиза наскоро тёрла меня и Пашку куском серого хозяйственного мыла под струями едва тёплой воды. Потом одежду возвращали — горячую, полувлажную, пахнущую паром и палёной шерстью. Мы торопливо натягивали её и бежали обратно в вагон.

После такой обработки в вагоне несколько часов стоял запах серы, карболки и мокрой шерсти.

Ехали мы через Москву. Мама много раз бывала в ней ещё до войны, а вот Павел и баба Лиза оказались здесь впервые. Несмотря на то что я в своём времени часто приезжал в столицу, эта Москва меня потрясла.

После деревенских потёмок, после собачьего лая в мёртвой тишине зимних вечеров на Хортице, после недавнего военного затемнения — это было настоящее море, целый океан огней! Мы приехали глубокой ночью, и яркий свет высоких уличных фонарей казался невероятным.

А ещё поражали огромные, высотой в три этажа, портреты Сталина на фасадах домов, торжественно обрамлённые гирляндами разноцветных электрических лампочек.

За время жизни в Ободовке, Серогозах и Хортице я совершенно отвык от многоэтажного города. После украинских городов, ещё лежавших в руинах, столица казалась праздничной и огромной. Поэтому на Москву я смотрел глазами неизбалованного провинциала, впервые оказавшегося в настоящей столице.

В Москве мы застряли почти на двое суток. Поезд из Днепропетровска высадил нас на Курском вокзале, а дальневосточный поезд нужно было ждать на Ярославском, что находился неподалёку, на Каланчёвской площади. Идти туда с вещами было не так уж далеко, но сил у нас уже не оставалось. Мама с бабой Лизой, наняв за пачку галет инвалида с деревянной тележкой, перевезли наши тяжёлые узлы. Спали, по привычке, прямо на полу вокзала. Женщины дежурили по очереди, охраняя поклажу.

За эти два дня мама Нина умудрилась сводить нас с Пашкой на Красную площадь и в Третьяковскую галерею. Красная площадь показалась мне серой и незнакомой. Зато только недавно открывшаяся после возвращения из эвакуации Третьяковская галерея заворожила. Пашке, конечно, ещё и метро понравилось. Я, чтобы не выбиваться из образа восторженного ребёнка, оказавшегося впервые в Москве, тоже поахал.

В Третьяковке я стоял в своей заношенной, пахнущей паровозным дымом курточке перед огромными полотнами и не мог оторвать глаз. Старые мастера сменялись залами