Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

В доме имелись две небольшие комнатки. После ледяного кузова полуторки здесь было удивительно, блаженно тепло; пахло печным уютом, сохнущими пеленками и младенцем — крохотный малыш тихо посапывал в подвесной люльке. Жена директора оказалась совсем девчонкой, лет двадцати пяти, и работала в той же школе обычной уборщицей. Для сурового послевоенного Приморья в такой разнице возрастов не было ничего странного: одинокой девчонке в этих краях без мужского плеча сложно, а женщин здесь не хватало отчаянно.

Это я заметил ещё во Владивостоке. На маму — подтянутую, энергичную, несмотря на заношенное пальто, мужчины оборачивались повсюду. На Светланской морские офицеры картинно отдавали ей честь, а в Доме приезжих какой-то тыловой майор пытался навязаться в кавалеры, суля дефицитные продуктовые ордера. Мама строго осаживала их своим фирменным взглядом, а Пашка хмурил брови и сжимал кулаки, молча напоминая окружающим, что у этой женщины есть защитники.

На новом месте я проснулся от того, что у меня замерз кончик носа. Вставало солнце. Сквозь морозные узоры на окнах директорской хаты пробивался резкий, ослепительно белый свет. Тихо, чтобы не разбудить спящего на полу Пашку, я встал и подошёл к окну.

За стеклом открылась настоящая, глухая, первобытная Азия. Чугуевка утопала в сугробах по самые крыши. Над деревянными избами, петляя между заснеженными кронами исполинских кедров, ровными столбами уходил в бледно-голубое небо сизый дым — деревня просыпалась и топила печи. Пахло морозной свежестью и горьковатой березовой гарью. Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь далеким, ленивым тявканьем собак да глухим стуком топора где-то на окраине.

В своей прошлой жизни, начитавшись фантастики, я наивно думал: попади я в прошлое — переверну мир. Пенициллин, транзисторы, промежуточный патрон… Какое там!

Реальность жестоко щелкнула меня по носу. Кому я, девятилетний заморыш в американской кофте, буду предлагать свои «великие идеи»? Местному участковому? Председателю сельпо? Да меня в дурдом закроют раньше, чем я успею произнести слово «полупроводник». А главное — из чего тут изобретать?

В этой глуши гвозди дефицит, а керосин для ламп выдают строго по норме. Какое уж тут прогрессорство, когда вся экономика страны держится на распределении хлеба по карточкам, а за попытку провернуть какое-нибудь «выгодное дельце» или продать что-то на рынке маму тут же вышвырнут из школы, а меня определят в детский приемник за спекуляцию.

Пришлось признать: все свои грандиозные планы по спасению человечества и обогащению семьи придётся отложить до лучших времен. Лет на десять пока не вырасту, не получу паспорт и не вырвусь из этой таежной глуши в университет. А сейчас моя главная задача — просто помочь семье не протянуть ноги.

Дверь скрипнула. Из соседней комнаты, кутаясь в шаль, вышла молодая жена директора. Она несла пустой медный таз.

— Проснулся, пострел? — негромко, по-доброму спросила она. — Помог бы мне, Валя. Наноси воды из колодца, пока ваши спят.

— Конечно, тетя Надя, сейчас, — покорно отозвался я, натягивая ботинки.

Великий изобретатель и спаситель цивилизации Валентин вздохнул, взял ведра и отправился совершать свой не совсем «прогрессорский» подвиг — добывать воду из обледенелого таежного сруба.

В школу меня отправили сразу, буквально на следующий день, а Павел наотрез отказался и заупрямился. Свидетельство об окончании семилетки у него было, учебный год все равно катился под уклон. Он страшно стеснялся идти в незнакомый класс, не хотел перед местными ребятами у доски мычать и плохо отвечать. Это мне было без разницы, в какой класс. Я бы и в десятом без проблем отучился.

Наверное… Ну восьмой точно для меня не был бы трудным.

Мама вздохнула, но давить на Пашку не стала. Решили, что он побудет до лета дома, подтянет предметы, а осенью поедет во Владивосток поступать в техникум на геолога.

Школа в Чугуевке встретила меня убойным запахом махорки, печного дыма и сырых фуфаек. Коридор наполовину был забит дровами.

Моё появление в классе произвело эффект разорвавшейся бомбы. Пришёл-то я в своей модной, ярко-красной американской кофте, в новых ботинках и весь такой из себя аккуратный, чистенький, бабушкой подстриженный. Класс притих. Местные пацаны — все как один в серых заношенных ватниках, перешитых отцовских шинелях и стоптанных ичигах — уставились на меня как на чудище заморское.

— Гляди, франт какой приехал! В девчачьей кофте, — прокомментирвал с задней парты здоровый шкет.

Девчонки захихикали, а я, поймав на себе эти враждебные взгляды, мысленно выругался. Забыл, что «встречают по одежке»! Но сделав «морду тяпкой», спокойно сел на свободное место, не обращая внимания на шёпот детей.

После Украины в этой школе меня поразило наличие тетрадей. Настоящих, в плотных обложках, из шершавой сероватой бумаги. Последние три года мне за счастье было писать между строк на полях старых дореволюционных книг или на пожелтевших газетах, а тут настоящие тетради! Правда, их выдавали строго по одной штуке на месяц.

Обсудив мою персону, откровенной враждебности никто из учеников не проявил. Напротив, на первой же перемене возле меня столпились пацаны с расспросами.

— Валька, ты взаправду фашистские самолеты видел? Поезда они сильно бомбили? — поинтересовался тот крепкий пацан, первым оценивший мою кофту.

— Сильно, — ответил я, глядя в его веснушчатое лицо. — Видел, как падают бомбы. Как они свистят перед тем, как ударить в землю. Страшнее всего ночью в подвале, когда от каждого разрыва над головой сыплется сырая глина и кажется, что тебя прямо сейчас заживо похоронит.

Пацаны притихли, но в их глазах я прочитал не сочувствие, а разочарование и явное недоверие. Они-то ждали от меня героических историй, рассказов про подбитые танки и лихие атаки, какие крутили в кинотеатре. Мой приземлённый страх не вязался с их мальчишеским представлением о подвигах и войне. Они недоверчиво качали головами, переглядывались, словно я все это выдумал, чтобы просто набить себе цену.

Я и сам во всё это почти перестал верить. Прошло совсем немного времени, а бомбежки, голод и забитые беженцами вокзалы уже казались мне осколками чужой жизни. Потому загружать мальчишек ненужной информацией я не стал. Рассказал, как мы с Лёнькой ходили исследовать подбитую технику. Расписал подробно о пробоинах, о ржавеющих на нашей земле немецких «Тиграх» и прочей технике. Эти истории зашли лучше.

Через несколько дней маме выделили жилье, и мы съехали от директора. Чугуевка оказалась совсем небольшой — фактически одна длинная, утопающая в сугробах улица, вдоль которой тянулись добротные бревенчатые избы. Зато школа здесь была