Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Драка произошла на пыльном пустыре за школьным двором. Правила «один на один» здешняя безотцовщина не признавала в принципе. Едва мы вышли за забор, Гуня резко, без всякого предупреждения, толкнул меня в спину. Я полетел в сухую траву, но взрослая реакция не подвела: успел сгруппироваться, перекатился и тут же вскочил на ноги.

В Чугуевке драки были другими — более ленивыми, деревенскими. Здесь же на меня бросились сразу трое. Мне удалось от души врезать Хмырю в челюсть. Я даже почувствовал, как кулак впечатался в его зубы, и вожак с воем отлетел назад, зажимая окровавленный рот. Но десятилетнее тело имело свои жёсткие пределы. Меня просто смяли числом. Кто-то навалился сзади, обхватив за шею, а третий, наглый малец в отцовских сапогах на три размера больше, со всего маху съездил мне под дых.

Воздух с сипением вырвался из моих лёгких. Глаза застлало слезами, колени подогнулись. Меня повалили на истоптанную землю и принялись остервенело, с матерной руганью, пинать ногами, целясь в рёбра и лицо. Я успел лишь свернуться калачиком, прикрывая голову предплечьями. Перед глазами мелькали ботинки, пахло пылью, дешёвым табаком и чужим потом. Моё взрослое сознание бесилось от бессилия: я знал, как убивать, знал болевые точки, но короткие детские руки и слабые мышцы превращали все мои знания в пшик.

— Будет с него, — хрипнул Хмырь, вытирая рукавом разбитые губы. — Юшка пошла. Карман шмонай!

Мне разорвали карман штанов, выгребли всю мелочь, которую бабушка дала на пирожки, а напоследок Гуня с силой наступил мне на ладонь, вдавливая пальцы в мелкий щебень.

— Барчук! — присвоил он мне прозвище.

Пацаны ушли, громко гогоча и обсуждая добычу. Я остался лежать, сплёвывая солёную кровь вперемешку со спасской пылью. Моя новая парадная рубашка превратилась в грязную тряпку. Домой предстояло возвращаться в самом жалком виде, и я судорожно соображал, что соврать.

— Знакомился с классом, — буркнул я бабушке, которая, завидев меня в таком виде, на мгновение лишилась дара речи.

Баба Лиза всплеснула руками и бросилась заваривать ромашку, чтобы промыть мои ссадины.

На следующий день я оделся попроще. Денег с собой вовсе не брал, но и это не помогло. Местная шпана не терпела, когда добыча уходила с пустыми руками. Прямо на перемене долговязый семиклассник, дыша на меня махорочным перегаром, бесцеремонно вырвал из рук непроливашку. Саму чернильницу он тут же зашвырнул в окно, а драгоценные фиолетовые чернила перелил в свой пузырёк. В 1946 году чернила были жутким дефицитом — их делали из химических карандашей или сажи, так что грабёж был вполне практичным.

Через день у ворот школы меня встречал Пашка. От брата несло гарью, окалиной и карбидом — семнадцатилетний Павел работал электросварщиком, а по вечерам сидел за партой в вечерней школе. Брат ради меня отпросился у мастера с завода и произвёл на пацанов сильное впечатление. Сварочная роба, обожжённые ладони — такую пролетарскую силу в Слободке уважали безоговорочно.

Впрочем, теперь дорогу мне перегораживали подростки из другого класса. Я физически не мог защитить ни тетради, ни карандаши от старших учеников. Впору было впасть в отчаяние.

И тут мне повезло.

Начну по порядку. К нам в гости приехала тётя Тоня, которая вместе со своим вторым мужем Михаилом теперь жила в Комсомольске-на-Амуре, на великой стройке. Её приезду я сильно удивился. В те годы билеты на поезд выдавали едва ли не по спецразрешениям.

Зато женщины встрече искренне обрадовались и, как водится, прослезились. После слёз и объятий долго сидели за чаем, вспоминая Махачкалу, войну и обсуждая всё подряд. Жаловалась тётя Тоня и на сына. Воспитанием пасынка Михаил не занимался — у него на уме были только выполнение плана да выработка. Сергей совсем отбился от рук: устроился крутить баранку разбитой полуторки, воровал бензин, выпивал с шофёрами в гараже. А образования — всего шесть классов. Седьмой он так и не окончил.

Угадаете, что было дальше?

Да-да. Мать — эта святая, благородная женщина, у которой сердобольность неизменно брала верх над здравым смыслом, — предложила:

— Давай возьмём Серёжу к нам.

Естественно, устраивать его планировали в мою мужскую семилетку. Благо мама, работая завучем вечерней школы, хорошо знала всех директоров города. Мать умудрилась найти в Спасске сразу две работы и пока везде успевала: днём преподавала будущим учителям в педучилище, а по вечерам бежала завучем в вечернюю школу, где как раз доучивался Пашка.

Как так⁈ После всего того ада, что этот мелкий негодяй устроил нам в Махачкале! Но мама всё простила и, напротив, поспешила помочь Антонине спасти парня от вполне возможной колонии.

Сергей приехал через две недели. Его определили в ту же мужскую школу, что и меня, только в класс для переростков. В местную фауну Слободки Серёга вписался как влитой. Уже через пару дней казалось, будто он вырос именно здесь. Выглядел он точь-в-точь как здешняя шпана: кепка-маломерка на затылке, засаленный френч с глухим воротником, вечная самокрутка из самосада, прилипшая к нижней губе. Он виртуозно сморкался через одну ноздрю, разговаривал почти исключительно матом и ругался так заковыристо, что даже контуженный директор предпочитал лишний раз его не замечать.

Впрочем, у нас дома Серёга вёл себя иначе. Какое-то уважение к бабушке он всё же сохранил. Мама отдала им с Павлом большую спальню. У брата в Спасске уже появились свои приятели с завода. Они частенько собирались у нас дома, радуя бабу Лизу тем, что приносили с собой кто гитару, а кто редкую тогда мандолину.

По вечерам в комнате негромко пели, перебирая струны. Слушая их, бабушка снова вспоминала своего старшего сына Валентина, и тщетно пыталась разглядеть в Сергее если не его черты, то хотя бы благородство характера. Не думаю, что ей это удавалось — слишком много уличной грязи осело в душе двоюродного брата. Учился он с большим трудом, хотя какое-то усердие всё же проявлял, добросовестно зубря параграфы.

У меня проблем с учёбой не было вовсе. Скорее наоборот: взрослое сознание давало мне огромное преимущество перед одноклассниками, и это тоже вызывало глухое раздражение. В новой спасской школе меня невзлюбили сразу. Я приехал сюда уже пионером — нас торжественно принимали в декабре сорок пятого, ещё на Украине. Тот день, когда старшая пионервожатая, потерявшая на фронте правую руку по самый локоть, неловко, помогая себе зубами, повязывала мне блеклый галстук из дешёвого крашеного сатина, я запомнил на всю жизнь. Несмотря на то что я был человеком из