Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Вопросов не последовало.

Для этих мальчишек работа не была наказанием. Почти каждый из них с малолетства помогал матери пилить дрова, носить воду, колоть уголь или таскать тяжёлые мешки. Теперь труд неожиданно обрёл совсем другой смысл. Они своими руками строили место, где будут мастерить что-то полезное.

Я поймал взгляд Гуни. Он коротко кивнул — впервые без вызова и насмешки. Попаданец внутри меня удовлетворённо отметил: похоже, первый бой за этих волчат мы всё-таки выиграли.

Второй не менее важный «бой» за сознание этих пацанов случился уже в начале января. В Спасском очень много работало пленных японцев. Я слышал, что за хлеб у них можно было обменять какие-то самодельные вещички. Не особо этим все интересовался, да и не ходил туда, где проводились работы при помощи военнопленных.

Неожиданно на улице, проходящей параллельно той, где располагалась школа, началась какая-то подготовка не то к строительству, не то просто разбор давнего мусора. Зимой не так много работ, которые можно провести.

На место пригнали группы японцев и школьники, конечно же, отправились посмотреть. Разве удержишь пацанов в четырех стенах, когда за углом разворачивается такое зрелище? Хотя увиденное оказалось не из лёгких.

Январь сорок седьмого в Приморье выдался суровым. Спасск-Дальний обдувало колючим, сухим ветром с сопок, который пробирал до костей даже сквозь плотное сукно. Пленные японцы — худые, почерневшие от холода и истощения — кутались в чужие обноски, рваные шинели Квантунской армии и обрывки советских телогреек без знаков различия. Кожа на их обветренных лицах казалась серой. Они разбирали завалы старого склада, разбивая ломами мёрзлую землю. Конвойные в тёплых тулупах, с автоматами наперевес, лениво прохаживались поодаль, пряча носы в воротники.

Мои пацаны во главе с Гуней пристроились у дощатого забора. Из карманов тут же были извлечены заветные горбушки чёрного хлеба — главная валюта.

— Эй, макака! — прикрикнул один из заводил, Шкет, протягивая сухарь. — На, жри! А мне нож давай. С костяной ручкой, понял? Нож!

Один из пленных, совсем старик по лагерным меркам, с перевязанным грязной тряпкой ухом, робко шагнул к забору. Из дрожащих, обмороженных пальцев он бережно достал искусно выточенную из куска кости фигурку журавля. Но не успел он протянуть её Шкету, как из толпы японцев вырос другой контингент — рослый, суровый японец в остатках офицерского френча. Офицерская спесь у бывших командиров императорской армии ломалась тяжело.

Он с яростью выбил фигурку из рук старика, что-то гортанно и злобно закричав ему в лицо. Старик испуганно отпрянул, поскользнулся и покатился вниз, прямо под ноги подошедшему конвоиру. Конвойный, молодой и раздражённый морозом парень, недолго думая, наотмашь ударил упавшего прикладом по спине: «Назад в строй, сучьи дети! Шаг влево — стреляю!». Старик глухо застонал, уткнувшись лицом в колючую пыль напополам со снегом. Из разбитой брови поползла тёмная струйка крови.

Жестокость лагерных будней буквально парализовала меня. Но офицер-японец не успокоился. Он демонстративно наступил подкованным ботинком на выпавшую из рук старика фигурку журавля, раздавив чужой многодневный труд в крошку, и с презрением сплюнул в сторону советских школьников.

— Ах ты гад… — выдохнул Гуня, и в его глазах вспыхнула дикая, пацанская злоба. — Попался, самурай недобитый!

Гуня нагнулся, подбирая тяжёлый, как лёд, обломок кирпича. Пацаны тут же подхватили его порыв, хватаясь за камни и твёрдые комья мёрзлой глины. Озверевшая толпа подростков, готовая закидать беспомощных, конвоируемых людей просто ради мести за дерзость.

— Стоять! — рявкнул я, перехватывая руку Гуни прямо перед замахом. — Опусти кирпич. Все опустили!

— Ты чего, Валёк⁈ — обернулся ко мне Гуня, тяжело дыша, его лицо шло красными пятнами. — Ты видел, как этот фашист на нас посмотрел? Да они наших отцов убивали! Мой дядька под Халхин-Голом остался! Размазать его надо!

Пацаны замерли, глядя то на меня, то на готового к драке Гуню. Конвойные уже начали оборачиваться на наш шум. Надо было бить наотмашь, но не кулаками, а словом — прямо в их пацанскую гордость.

— Твой дядька под Халхин-Голом с вооруженным врагом воевал, Гуня, — твёрдо, глядя ему прямо в глаза, сказал я. — С армией. А здесь что? Лагерь. Конвой. Они безоружные, голодные и пленные. Кидать камни в тех, кто не может сдать сдачи — это не месть за отцов. Это трусость.

— Чего-о? — протянул Шкет, но камень из рук выпустил.

— Того. Пионеры с бабами и пленными не воюют. У меня дядя в сорок втором под Туапсе погиб! В артиллерии служил, фрицев жёг! — я намеренно рубил словами, зная, что фронтовая потеря уравнивает меня с ними. — И он погиб как солдат, лицом к врагу. Советский воин в Берлине детей из-под огня выносил и кашей кормил. Потому что мы люди, а не фашисты. Если вы сейчас в них камни бросите, то чем вы от этого бешеного офицера отличаться будете? Ничем. Такие же звери. Нашли на ком злость вымещать — на стариках.

Я залез в карман, достал хлеб, бережно завёрнутый бабой Лизой в чистую тряпицу. Спокойно, не обращая внимания на замерших пацанов, подошёл к забору и бросил хлеб прямо к ногам поднимающегося со спасской земли старика-японца.

— На. Ешь, — негромко сказал я по-русски, зная, что язык человечности понятен без перевода.

Старик поднял на меня полные слёз и удивления глаза, прижал хлеб к груди и едва заметно поклонился. Наглый японский офицер сзади него лишь злобно прищурился, но сделать ничего не посмел — конвой защёлкал затворами, наводя порядок.

Гуня всё ещё держал кирпич, но запал ушёл. Он смотрел на меня с какой-то смесью злости, стыда и глубокого уважения. Гуня медленно разжал пальцы. Обломок с глухим стуком упал в пыль.

— Пошли в класс, пацаны, — бросил он, первым разворачиваясь к школе. — Замерзли уже.

Пацаны послушались. Вот и славно. У нас сегодня ещё кружок радиодела, а после у меня работа с неуспевающими, теми, кому математика плохо даётся. Получив внезапно авторитет в среде пацанов, я без зазрения совести пользовался им, стараясь извлечь как можно больше пользы. Не для себя — для этих мальчишек. Из этих озлобленных войной «волчат» нужно было вылепить нормальных людей. И математика подходила для этого куда лучше, чем дворовые драки на пустырях.

Дома меня почти перестали видеть, уходил я затемно, возвращался к ужину, пропахший дешёвым клеем и паяльной канифолью. Баба Лиза, конечно,