Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

попадались пограничники в зелёных фуражках. Взрослые негромко обсуждали очередных задержанных нарушителей границы, контрабандистов или перебежчиков с китайской стороны, а детям строго-настрого запрещали после темноты уходить к берегу Ханки. Иногда там выставляли дополнительные пограничные наряды, и тогда даже взрослые старались лишний раз не соваться к озеру.

Мама, как директор школы, знала обстановку лучше многих. На совещаниях ей всё чаще приходилось сидеть рядом с офицерами пограничных войск. Те постоянно говорили о бдительности.

Это напряжение постепенно проникало и в школу. Старшеклассники проходили военную подготовку под руководством военрука: маршировали, учились метать учебные гранаты, разбирали и собирали ППШ, копали окопы и стрелковые ячейки. Особенно доставалось Пашке. Из-за войны он оказался старше большинства своих одноклассников, уже состоял на воинском учёте и понимал, что до армии ему осталось совсем недолго.

Жизнь вокруг становилась всё более военной. Через станцию почти ежедневно проходили эшелоны с техникой и боеприпасами, на дорогах всё чаще встречались армейские колонны, а самолёты над посёлком появлялись с утра до вечера. На собраниях говорили о международной обстановке и необходимости быть начеку.

Глава 19

Павла осенью должны были призвать в армию — тут никаких сомнений не было. Весной его не трогали: он ещё учился в десятом классе, да и мамин авторитет, думаю, тоже сыграл свою роль. Но отсрочка заканчивалась вместе с выпускным.

И вдруг Пашка заявил, что собирается поступать в Хабаровское артиллерийское военное училище.

У матери и бабы Лизы сразу навернулись слёзы. Конечно же, вспомнили погибшего Шуру. Долго вздыхали, потом всё-таки решили, что пойти по стопам дяди — дело достойное.

После Пашкиного отъезда жизнь вошла в спокойную колею.Мама целиком ушла в школу, а я — в свои кружки, рыбалку и бесконечные походы на Ханку.

С каждым месяцем Камень-Рыболов нравился мне всё больше. После спасской тайги здешняя степь поначалу казалась скучной и пустой. Однако вскоре я понял, что у неё своя красота. Стоило подняться на любую сопку, как перед глазами открывалась Ханка — огромное озеро, больше похожее на море. В ветреную погоду противоположный берег исчезал в сизой дымке, и казалось, будто вода уходит прямо за горизонт.

Летом мы с пацанами из моего нового класса почти не вылезали с песчаных кос. Купались, ловили карасей, верхоглядов и сазанов, жгли костры и часами смотрели, как над озером проходят военные самолёты. Иногда лётчики нарочно снижались так низко, что казалось — ещё немного, и винт заденет макушки прибрежных ив. Мы дружно валились на песок и махали руками.

Гарнизон давно стал частью обычной жизни. По выходным в Доме офицеров крутили кино, а на праздниках играл военный оркестр.

Только взрослые всё чаще поглядывали на Ханку с тревогой. На другом берегу продолжалась гражданская война. Пока она оставалась где-то далеко, но разговоров о ней с каждым месяцем становилось всё больше. Пограничники всё чаще появлялись в посёлке, а мама, возвращаясь с районных совещаний, иногда надолго задумывалась и на мои расспросы отвечала привычным:

— Вырастешь — поймёшь.

Неожиданно захандрила баба Лиза. По ночам она почти не спала, долго ворочалась, стала жаловаться на радикулит. Врачи местного гарнизонного госпиталя только разводили руками: мол, климат у озера Ханка специфический, пожилому человеку здесь банально не хватает кислорода.

Как человек из будущего, я понимал, что дело, конечно, было вовсе не в каком-то особом приморском воздухе. Химический состав атмосферы здесь ничем не отличался от любого другого места на уровне моря. Однако почти постоянная сырость и изматывающая летняя духота становились для пожилого человека настоящим испытанием. Сердце работало с перегрузкой, дышалось тяжело, и баба Лиза действительно всё чаще жаловалась, что ей не хватает воздуха.

Но главная её болезнь была совсем другой — тоска по дому. В разговорах всё чаще звучало одно слово — Кубань.

Бабушка вспоминала запах цветущей акации, бескрайние поля подсолнухов. Даже кубанский ветер, который прежде ей не нравился, теперь казался чем-то родным. Здесь же, на Дальнем Востоке, всё для бабы Лизы было чужим: бескрайняя Ханка, непривычная сырость, и даже трава казалась какой-то не такой.

Иногда по вечерам она подолгу сидела на крыльце, смотрела куда-то на запад, потом тяжело вздыхала и тихо говорила:

— На Кубань бы…

И мы поехали.

Наверное, мама понимала, что обстановка вокруг гарнизона становится всё менее спокойной. Она опасалась, что военный конфликт может перекинуться и сюда. Не помню, чтобы произошло что-то действительно серьёзное, но с моей стороны возражений против переезда, разумеется, не последовало.

Впервые мы отправились в дорогу без Павла. Я уже считался вполне взрослым парнем и помогал как мог. Решили обосноваться в Краснодаре, туда и отправились летом сорок девятого года.

Самым трудным оказалось достать железнодорожные билеты. Через весь Союз ехали отпускники, демобилизованные, студенты, военные и переселенцы. Свободных мест не было на много дней вперёд. Тут маме помогла её должность. После нескольких поездок в район и каких-то разговоров с начальством билеты всё-таки нашлись. Не сразу, не без нервов, но нашлись. Всё же директор школы — действительно значимая величина.

Из посёлка до станции нас довёз старенький армейский грузовик. В кузове рядом с нашим скарбом подпрыгивали на ухабах ещё несколько пассажиров. Вся наша жизнь легко умещалась в несколько мест багажа. «Героический» ковёр, конечно же, тоже отправился в новое путешествие.

В поезде быстро сложился свой распорядок. По утрам мы занимали очередь к титану за кипятком, заваривали чай, резали хлеб, доставали из узлов варёную картошку, сало и солёные огурцы. На больших станциях пассажиры высыпали на перрон размять ноги. Тут же появлялись женщины с ведёрками картошки, молоком, пирожками и копчёной рыбой. Пока паровоз набирал воду, можно было успеть купить что-нибудь горячее.

За окном день за днём менялась страна. Исчезли приморские сопки, затем потянулись бескрайние сибирские леса, широкие реки, Уральские горы, а дальше снова начались степи.

Почти две недели длилась эта поездка. Мне было с чем сравнить, и я могу сказать, что это путешествие, несмотря на плацкарт, оказалось самым комфортным из тех, что нам доводилось испытать.

В середине лета сорок девятого года мы наконец-то приехали на Кубань.

Ну, здравствуй, родной город.

Краснодар я не узнавал. Всё начиналось уже с вокзала, который выглядел совсем не так, каким я привык видеть его в своей прошлой жизни. Помпезного здания, которое когда-то встречало пассажиров резными арками и высокими окнами, больше не существовало — война превратила его в руины. Вместо него у перронов ютились временные деревянные постройки, а рядом, огороженный заборами, уже поднимался в небо деревянный скелет