Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Мы долго не могли привыкнуть к тому, что это не праздничная ярмарка, а самый обычный базар. После военной разрухи такое изобилие казалось почти невероятным. Ведь прошло всего четыре года после войны. Вот уж действительно благодатный край.

Работа для мамы оказалась привычной. Почти в таком же училище она преподавала и в Спасске-Дальнем. Перед ней сидели уже не мальчишки и девчонки, а почти взрослые девушки и немногочисленные парни, решившие стать учителями. Здесь готовили педагогов для сельских начальных школ. Именно такие молодые специалисты потом разъезжались по станицам и хуторам, где одному учителю нередко приходилось вести сразу несколько классов.

У меня проблем с учебой тоже не возникло. Предыдущий год я закончил с похвальной грамотой. Правда, в Камень-Рыболове на неё многие смотрели скептически. Всё-таки я был сыном директора школы, и кое-кто полагал, что оценки мне слегка завышают. Между прочим, было обидно! Мама как раз относилась к тем людям, которые скорее занизят отметку своему ребёнку, чем поставят лишнюю пятёрку.

В Усть-Лабинской мои знания уже ни у кого сомнений не вызывали. Новые учителя не знали ни меня, ни маму и оценивали только то, что я отвечал у доски и писал в тетрадях. Мне это даже нравилось.

На родительские собрания теперь ходила баба Лиза. Это занятие она неожиданно полюбила всей душой. Заранее доставала своё лучшее платье, повязывала чистый платок, долго прихорашивалась перед зеркалом и чинно отправлялась в школу.

Возвращалась она всегда в прекрасном настроении.

— Учителя тебя хвалили, — с достоинством сообщала бабушка, словно это была и её собственная заслуга.

После обязательно пересказывала весь разговор почти дословно: кто что сказал, по каким предметам отметили успехи, как аккуратно я веду тетради и что из меня, может быть, выйдет толк. Я только улыбался. После всех переездов, войны и бесконечных тревог смотреть, как светится от счастья баба Лиза, было, пожалуй, приятнее любых похвальных грамот.

Насчёт своего будущего я уже окончательно определился. Пойду в химию.

Мама, правда, осторожно заикнулась о педагогике. Однако я сразу заявил, что жизненный путь намерен выбирать сам. В нашей семье с мужчинами спорить было не принято. Пусть мне всего тринадцать, но в маминых глазах я уже считался почти взрослым. На этом разговоры о профессии и закончились.

Выбирал я, между прочим, долго. Хотелось заняться чем-то перспективным, полезным, и при этом не попасть под очередной идеологический каток. В Советском Союзе научная истина нередко зависела не только от результатов экспериментов, но и от решений партийных кабинетов. Генетика уже стремительно превращалась в поле политической борьбы, а о некоторых новых западных направлениях, вроде кибернетики, начинали отзываться нелестно.

Одно время я всерьёз подумывал о медицине. Профессия уважаемая, нужная при любом строе, да и знания из будущего могли бы здорово помочь. Но отказался от этой идеи. Я-то прекрасно знал, что впереди страну ждёт печально известное «Дело врачей», а биология превратится в место политических баталий.

На этом фоне с химией всё выглядело куда спокойнее.

В прошлой жизни диплома химика у меня не было. Зато имелась весьма бурная молодость. В лихие девяностые судьба свела меня с прикладной химией в таких обстоятельствах, о которых приличные люди обычно предпочитают не вспоминать. Приходилось разбираться в реактивах, очистке веществ, экстракции, перегонке и прочих тонкостях. Опыт, мягко говоря, своеобразный, но основы химии въелись в память намертво.

Теперь оставалось лишь превратить эти знания в нормальную профессию.

Советская химическая промышленность как раз стремительно росла. Стране требовались новые полимеры, удобрения, синтетический каучук, красители, лекарства, взрывчатые вещества и топливо. Государство охотно вкладывалось в химические институты и заводские лаборатории. И что особенно радовало — в химических формулах не искали скрытого буржуазного идеализма. Мне казалось, что это одна из немногих наук, где можно спокойно заниматься делом и не оглядываться на очередную идеологическую кампанию.

Весной меня приняли в комсомол. Как раз исполнилось четырнадцать — минимальный порог по Уставу, так что тянуть я не стал.

Никакой особой романтики в этом событии я, честно говоря, не видел. Как человек из будущего прекрасно понимал: без комсомольского билета дорога в хороший институт, а тем более в науку, становится заметно длиннее и извилистее.

Впрочем, и лицемерить не приходилось. После войны комсомол действительно держался совсем не на одних лозунгах. Ребята помогали колхозам, восстанавливали школы, собирали металлолом, устраивали воскресники, шефствовали над младшими классами. Для большинства это была обычная часть жизни, а не повинность.

Приём в комсомол проходил в районном комитете Усть-Лабинской. В кабинете, секретарь долго листал мою характеристику, задавал обязательные вопросы по Уставу и интересовался, почему я хочу вступить в ВЛКСМ. Я отвечал спокойно и без запинки. Подготовился заранее — память у меня была уже не детская, заучить канонические формулировки труда не составило.

Когда мне вручили маленький красный билет, я испытал удовлетворение. Ещё одна важная дверь в будущее открылась.

С этого дня общественных поручений заметно прибавилось. То помочь провести пионерский сбор, то выступить на школьной линейке, то организовать сбор макулатуры или съездить с агитбригадой на старой попутной «полуторке» в соседний хутор. Я не отлынивал. Пусть и цинично, но всё это действительно было полезно в плане будущей карьеры.

В мае комсомол кинул клич: району требовался металлолом. И мы с классом отправились его собирать. Это был совсем не тот унылый сбор дырявых вёдер и ржавых кроватей, каким он был в благополучном будущем. Весной пятидесятого года кубанская земля всё ещё щедро отдавала эхо недавней войны.

Наша группа на дребезжащей колхозной полуторке отправилась на окраину станицы, к старому полевому аэродрому, который немцы разбомбили ещё в сорок третьем. После освобождения там какое-то время базировались уже наши части, а разбитую технику потом просто стащили в глубокую балку. Теперь в нём ржавели обгоревшие остовы советских Ил-2, несколько искорёженных немецких «мессершмиттов» и горы всевозможного авиационного хлама. Для местных мальчишек это было любимое место для игр, а для государства — тысячи килограммов ценного металла.

Перед началом работы председатель колхоза ещё раз предупредил:

— В землю без нужды не копать! Если найдёте снаряды, мины или бомбы — сразу зовите взрослых!

Такие предостережения никто не считал пустой формальностью. Война закончилась всего пять лет назад, и земля ещё долго не хотела расставаться со своим смертоносным железом.

— Валька, глянь, тут целый пласт! — орал Колька Тарасов, отчаянно работая лопатой. — Помогай! Тут крыло от «мессера»!

Пацаны налегли на ломы, выворачивая из жирной кубанской земли куски дюралюминия.