Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

— Э-э-э… женщина… смотри конь какой! На ноги смотри. Подковы специальные. Хочешь в горы. Хочешь по мокрой дороге. Везде пройдёт! — заявил он и поднял переднюю ногу лошади.

Подкова оказалась необычной с короткими острыми шипами.

— Чтобы на камнях не скользил, — с гордостью пояснил хозяин.

Больше никаких возражений не последовало, и мы, загрузившись, двинулись в Хадыженск. Честно говоря, я никак не ожидал, что здесь окажется столько нефти. Деревянные буровые вышки стояли не только в лесу, но и прямо среди жилых кварталов — за домами, на пустырях, а кое-где и вовсе рядом с огородами. Тут и там неторопливо покачивались станки-качалки.

А ещё здесь было очень грязно.

В Хадыженск мы попали сразу после сильного дождя и с первых же минут познакомились с местными дорогами. Почти все они были грунтовыми. Вдоль них тянулись кюветы, куда стекала дождевая вода, а вместе с ней — густая маслянистая жижа, пахнущая нефтью.

Река Пшиш после дождя превратилась в ревущий мутный поток, несущий брёвна, вырванные где-то высоко в горах. О реке нам рассказал возница, сразу предупредив меня, что купаться в ней после ливней очень опасно.

До города мы добирались почти час. В сухую погоду, наверное, получилось бы быстрее, но с погодой нам не повезло.

Наконец впереди показались административные здания. Их трудно было перепутать с жилыми домами: добротная кирпичная кладка, лозунги партии и неизменные красные флаги над входом.

Мама подхватила папку с документами и торопливо направилась внутрь. Мы с бабой Лизой уже собрались выгружать вещи, но возница жестом остановил нас.

— Не спеши, женщина, — обратился он к бабушке. — Сейчас дальше поедем. Начальство бумагу даст — прямо к дому и отвезу.

Он оказался совершенно прав. Минут через сорок мама вышла на крыльцо РайОНО. На её лице читались одновременно облегчение и лёгкая растерянность. В руках она держала лист серой обёрточной бумаги со штампом — ордер на заселение.

Возница взглянул на ордер, кивнул и, прочитав вслух, сказал:

— Школа номер один, значит. Ну, поехали, городские.

Повозка двинулась дальше. По пути возница продолжал вводить нас в курс дела. При этом предупредил, чтобы мы не пугались, когда утром услышим гудок, — нефтепромысел и лесокомбинат таким образом созывают людей на работу.

— После войны часов почти ни у кого нет, а так народ на работу не опаздывает, — добавил мужчина.

Минут через пятнадцать лошадь остановилась перед длинным, вытянутым зданием из красного кирпича. На фасаде висел деревянный щит: «Хадыженская средняя школа №1».

Чуть в стороне от основного здания, прямо у забора из штакетника, стоял приземистый саманный флигель под старой черепичной крышей.

— Приехали, — возница спрыгнул на землю и помог маме сойти. — Твой дворец, учительница.

Я вылез следом, разминая затекшие ноги, разглядывая новый дом. Ну что… видали мы жильё и получше.

Флигель состоял из двух половин с отдельными входами. Стены были неровными, мазаными вручную, отчего казались волнистыми. Окна — крошечные, с деревянными рамами, покрашенными синей краской. У крыльца стояло старое оцинкованное ведро для помоев, а дальше, возле густого куста сирени, виднелась деревянная уборная — одна на обе половины дома.

Зато двор оказался зелёным. Несколько старых яблонь давали густую тень, вдоль забора росли кусты смородины, а возле стены вился виноград. После грязных нефтяных улиц Хадыженска этот уголок выглядел неожиданно уютным.

— Бог даст, перезимуем, — смиренно заметила баба Лиза. — Главное, крыша цела. Валя, хватай чемодан.

В этот момент дверь соседней половины флигеля с грохотом распахнулась. На порог вышел крепкий мужчина лет сорока пяти в накинутом на плечи поношенном пиджаке военного покроя, из-под которого виднелась простая белая майка. Одна его штанина была аккуратно подогнута и заколота булавкой выше колена — ноги не было. В руке он держал деревянный костыль.

— О, пополнение! — поприветствовал он нас. — Приветствую коллегу! Я — Степан Егорович, директор школы и ваш сосед по совместительству. А вы, стало быть, наш новый словесник?

Степан Егорович оказался мужиком отличным. Увидев наши баулы, он не стал беспомощно разводить руками, а ловко оперся на свой костыль, перехватил у мамы тяжёлую корзину с книгами и скомандовал мне:

— Ну-ка, парень, берись за тот край чемодана! Дружнее. Одной ногой на фронте откомандовал, так что извиняйте, грузчик из меня неважный. Зато дверь придержать — это я запросто!

Вещи мы внесли, но я помнил, как бабушка не любит, чтобы кто-то под ногами мешался и поспешил выйти наружу. Пусть без меня свои кастрюли раскладывает.

На школьном дворе, у покосившегося деревянного турника, тёрлись трое местных пацанов. На вид мои ровесники, лет по четырнадцать-пятнадцать. Завидев меня, они лениво двинулись в сторону флигеля.

— Здоро́во, городской, — первым поздоровался высокий парень со шрамом на подбородке. — Ты к Егорычу подселился? Насовсем или так, на лето?

— Здорово, — охотно ответил я. — Мама у меня новая учительница. Русский язык и литературу вести будет.

Во второй раз меня назвали «городским», и я невольно удивился. Потом вспомнил, что мама говорила: Хадыженск совсем недавно получил статус города. Похоже, местные ещё сами не привыкли к тому, что теперь они тоже городские.

Пацаны продолжили знакомство. Я назвался Валентином, а в ответ услышал: Толька — тот самый, со шрамом, Мишка и нескладный, молчаливый Сашка.

— У нас тут скука смертная, — принялся просвещать Толик. — В клубе кино раз в неделю крутят. Весной на «Кубанских казаков» вся станица ломилась, а теперь его по второму кругу показывают. Мы уже все песни наизусть выучили. Завтра на Лысую гору собираемся, за земляникой. Ну что, пойдёшь с нами? Заодно окрестности покажем.

Немного опешив от обилия информации, я согласился на прогулку. Земляника — это замечательно, да и с местными пацанами полезно было наладить отношения. Правда, я немного усомнился, что в это время года ягода ещё может быть.

— Внизу-то земляника сошла уже месяц как, — объяснил Мишка. — А на Лысой горе, на дальних прогалинах, ещё осталась. Самая сладкая, солнцем пригретая.

Кто же мог знать, что «земляника» в понимании хадыженских пацанов пятидесятого года была всего лишь прикрытием.

На следующий день мы ушли в глубь леса. Горные тропы петляли среди вековых дубов и буков. Толик вёл нас явно не к ягодным полянам. Наконец мы вышли к глубокой лощине, склоны которой были изрыты старыми оплывшими окопами. Повсюду из земли торчали ржавые хвосты мин, куски колючей проволоки и пробитые каски. Война