Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Потом продавщица протянула широкий кожаный ремень с массивной латунной пряжкой. В центре сияла большая буква «Ш», окружённая дубовым венком. Она ловко затянула ремень у меня на талии и удовлетворённо кивнула.

— Вот теперь настоящий старшеклассник. На пару лет точно хватит.

Последней примерили фуражку. Она была того же серого цвета, с чёрным лакированным козырьком и блестящей латунной кокардой. В зеркале на меня смотрел совсем другой человек. Строгий советский девятиклассник начала пятидесятых.

Утром тридцать первого августа я сидел на бревне возле школьного забора и натирал латунную пряжку ремня пастой «Асидол», которую одолжил у Степана Егоровича. Металл уже сиял так ярко, что на солнце казался золотым.

Из-за угла школы появились Толик с Мишкой. Пацаны лениво крутили длинную хворостину, сбивая ею высохшие шляпки подсолнухов. Заметив меня, ребята остановились.

— Ого, — присвистнул Толька, разглядывая серую фуражку с кокардой, примеряя её на себя. — При полном параде будешь?

— В девятый класс завтра, — ответил я, застёгивая ремень. — Вот и пришлось в Туапсе за формой ехать.

Мишка молча пнул носком ботинка сухой ком земли.

— Девятый… — тихо сказал он. — Нашей семье такие деньги не потянуть. Меня отец в ФЗО оформляет. На бурильщика пойду. Егорыч говорит, профессия хорошая, без работы не останусь. Через год уже сам деньги зарабатывать буду.

В его голосе сквозила явная обида, прикрытая напускной гордостью. Толька промолчал, лишь крутанул в пальцах хворостину. Я же почувствовал себя неловко. Вот такое социальное неравенство в идеализированном советском 1950 году. Образование — это привилегия обеспеченных.

Первого сентября к восьми утра школьный двор заполнился гулом голосов. Девчонки в белых фартуках и с белыми бантами стояли отдельной стайкой у левого крыла — у них были свои классы. Наш же, девятый «А», выстроили у правого входа. Школа одна, но разделение на мужские и женские классы здесь имелось.

Из шестнадцати парней в моем классе по возрасту — четырнадцать-пятнадцать лет — подходили от силы человека четыре, включая меня. Остальные были переростками.

Рядом со мной стоял широкоплечий парень с густой чёрной щетиной на щеках и тяжёлыми, натруженными руками. На его гимнастерке, в отличие от моей новенькой, не было латунной бляхи — обычный брезентовый ремень.

На крыльцо, тяжело опираясь на костыль, вышел Степан Егорович. На его парадном пиджаке глухо зазвенели медали: «За отвагу», «За оборону Кавказа» и орден Красной Звезды. Школьный двор мгновенно затих. Настоящий фронтовик обладал авторитетом, который не снился ни одному современному завучу.

— Здравствуйте, товарищи! — зычно разнеслось над линейкой. — Поздравляю с новым учебным годом. Наш родной Хадыженск растет, стране нужна нефть, нужны инженеры, строители и грамотные люди. Старшеклассники! На вас смотрит вся школа. Вы — будущая интеллигенция советской Кубани. Учитесь так, чтобы не было стыдно перед памятью тех, кто не вернулся с этих гор. Вольно! По классам.

Мы двинулись по узкому коридору.

Классный руководитель — пожилая строгая женщина в очках — указала мне на третью парту у окна. Моим соседом оказался тот самый здоровяк. Он грузно сел рядом, отчего деревянная парта жалобно скрипнула, окинул взглядом мою щегольскую форму из Туапсе и басовито произнёс:

— Здорово, малец. Меня Иваном звать. Из Сахалина, говорят, приехали? Небось, икру там ложками жрали?

Я сильно удивился такому выверту моей биографии.

— Валентин, — ответил я, протягивая руку. — Икру ели, скрывать не буду. Но жили мы в другом месте.

Иван крепко, до хруста, сжал мою ладонь, оценивающе кивнул и выложил на парту толстую тетрадь.

— Ладно, Валёк. Посмотрим, как ты у нас соображаешь. Если что по математике не пойму — подскажешь. А если кто из местных обидеть вздумает — мне скажи. Я тут каждую собаку знаю. И они меня тоже. Медведем не зря кличут.

Ивану Михайлову, «Медведю» было уже восемнадцать. Из-за оккупации и трех лет работы на лесоповале он отстал от школьной программы, но твёрдо решил получить полное десятилетнее образование. Похвальное стремление.

Первый день в мужском классе 1950 года начинался не так уж и плохо.

Глава 21

На часах в кабинете литературы было уже начало восьмого вечера. За окнами на Хадыженск опускалась южная ночь. На задней парте «Медведь», подперев кулаком небритую щеку, довольно ухмылялся. Лёвка-отличник усердно делал вид, что переписывает протокол, а три девчонки из школьного комитета, кутаясь в накинутые на плечи шали, тихонько перешептывались и хихикали.

На самом деле, все важные вопросы мы решили ещё час назад. Однако никто не спешил расходиться. Мы сознательно тянули время, выдумывали новые пункты, спорили о формулировках.

Причина была проста. В суровом пятидесятом году отпускать девчонок гулять по вечернему, толком не освещённому Хадыженску, где частенько по улицам шлялись пьяные буровики, строгие родители ни за что бы не разрешили. В восемь вечера — марш домой, за засов! Но «комсомольское собрание» — это святое. Против ни один отец перечить не смел.

— Ну что, комсомольцы, — наконец я закрыл блокнот. — Собрание объявляю закрытым. Расходимся.

И мы гурьбой высыпали на школьное крыльцо. На улице стояла темень хоть глаз выколи, лишь редкие керосиновые фонари тускло горели у административных зданий, да где-то далеко на промысле монотонно бухал дизель.

— Девчат одних мы, конечно, в такую темь не отпустим, — весело заметил Иван. — Пошли до Майкопской улицы, проводим Тосю.

И мы пошли. Это была наша любимая комсомольская традиция — ходить провожать друг друга. Сначала мы всей бандой шли на один конец города, со смехом, шутками и спорами. Парни щёлкали семечки, девчонки напевали под нос песни. Доведя одну девчонку до калитки и дождавшись, пока за ней захлопнется дверь, мы разворачивались и такой же шумной толпой шли через весь Хадыженск провожать следующего, на совершенно противоположную окраину.

В эти моменты мой прагматичный цинизм человека из будущего куда-то улетучивался. Я шел в этой шеренге, плечом к плечу с Медведем, Сашкой и хадыженскими девчонками, смотрел на огромные южные звезды над кавказскими предгорьями и чувствовал себя абсолютно счастливым.

Октябрь принёс затяжные туманы, выползавшие из ущелий реки Пшиш. Горные дороги окончательно превратились в месиво из глины и мазута, но наши комсомольские собрания это не остановило. Скорее наоборот — мы стали заседать ещё дольше. Официальная часть с отчётами о заготовке дров занимала