Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

В Краснодаре мы собирались остановиться у родственников по фамилии Ива́новы. Баба Лиза в девичестве тоже была Ива́нова. У её родного брата выросли две дочери — мамины двоюродные сёстры: Александра, которую все, разумеется, звали Шурой, и Анна. Тётя Нюся (так в семье называли Анну) вышла замуж за грузина и уехала с мужем в один из совхозов под Гагра́ми.

Как я понял, дом в Краснодаре принадлежал обеим сёстрам. Однако одна в то время жила в Молдавии, другая — в Грузии. В их отсутствие в доме обитали буйнакские родственники и ещё несколько квартирантов, которые в мае съехали, и для нас освободили большую комнату.

Дом стоял на улице Калинина, хотя бабушка по старой памяти продолжала называть её Кузнечной. Основательный, кирпичный, дореволюционной постройки, скорее всего конца XIX века, он благополучно пережил войну. Эта часть Краснодара во время немецкой оккупации почти не пострадала.

По нынешним меркам условия были почти царскими. Добротная печь в комнате, туалет, как обычно, находился во дворе, а за водой приходилось ходить к колонке на углу улиц Калинина и Коммунаров. Там же почти закончили прокладывать новую трамвайную линию.

Родственники, оказавшиеся нашими соседями, встретили нас приветливо, но без особого радушия. Тётя Лена работала, кажется, на швейной фабрике. Во всяком случае, дома она почти не бывала: постоянно куда-то спешила и времени на разговоры с подростком явно не находила. Дядя Витя тоже особой общительностью не отличался.

Зато бабе Лизе они искренне обрадовались. Усевшись за стол, долго вспоминали военные и послевоенные годы, рассказывали о жизни в Краснодаре и о дочери, которая недавно уехала в Москву.

Конечно же, Павлу мы отправили телеграммой сообщение о новом месте жительства. И вскоре я получил письмо.

'Здравствуй, братишка Валя! Здравствуйте, мама и баба Лиза!

Пишу вам из лагерей, у нас тут жара стоит несусветная, комар бьёт тучей, но служба идёт. Рад за вас всей душой, Валька, поздравляю! Хадыженск твой, конечно, предгорье красивое, но в Краснодаре маме полегче будет, да и тебе, комсорг, учиться надо дальше.

У меня новости такие: стажировку мы заканчиваем. Скоро назад в Хабаровск, а там осенью — выпуск, лейтенантские погоны и распределение. Куда пошлют — пока не знаю, артиллерия Родине везде нужна.

Ты спрашивал, как моё здоровье и почему я зимой долго не писал. Теперь, когда всё позади, могу рассказать, скрывать нечего. Прошлой осенью и до самой зимы наш дивизион кинули «за речку» — в Маньчжурию, на дальние склады. Места дикие, сопки, ветер такой, что шинель насквозь продувает. А со снабжением вышло скверно. Застряли мы там крепко, а из еды — только сухой картофельный клейстер, сухари червивые да солонина старая, в которой от соли аж горько. Никакого лука, ни травинки зелёной.

В общем, Валя, в декабре прижала нас цинга. Сначала десны чернеть начали и кровь пошла, потом зубы у ребят шататься стали. А у меня ноги ниже колен покрылись тёмными налитыми пятнами, суставы так закрутило, что на утреннюю поверку меня парни под руки выносили. Кожа на ногах лопалась, шаг сделаешь — и сапог внутри мокрый от сукровицы. Страшно было, Валя. Думал — всё, отслужил Пашка, спишут.

В январе нас экстренно перебросили южнее, ближе к Харбину. Там склады ломились от китайских мандаринов — их навалом было, дешёвые, сочные. Нам зампотылу приказал выдавать их чуть ли не ведрами. Мы на эти мандарины набросились как безумные, ели вместе с кожурой, до трясучки. Только знаешь, Валя… поздно уже было. Кислота эта только десны жгла, а ноги-то всё равно не ходили. Пока до госпиталя военного не довезли, пока колоть нас там не начали какими-то горькими витаминами, да поить настоями хвои — ничего не помогало. Полтора месяца в госпитале провалялся. Сейчас ничего, оклемался, только шрамы на голенях синие остались, и два коренных зуба я там, в маньчжурской земле, всё-таки оставил.

Ты маме про цингу не говори, Валя, расстроится, скажи просто — приболел в лагерях немного, но сейчас здоров и сыт по горло. Нам тут к лету паёк хороший дали, масло и сахар исправно выдают.

Учись хорошо, помогай маме и бабе Лизе. Жду от тебя письма уже из Краснодара. Опиши, какая там школа. С комсомольским приветом, твой брат Павел. 12 июня 1951 г.'

То, что по Коммунаров вскоре должны были пустить трамваи, оказалось очень кстати. Для меня мама выбрала одну из лучших школ Краснодара — мужскую среднюю школу № 11. Бывшая Екатеринодарская мужская гимназия, она и после войны сохраняла репутацию сильнейшего учебного заведения города. Сюда стремились определить сыновей многие руководители края, преподаватели вузов, инженеры и врачи. Здесь работали лучшие учителя, а выпускники регулярно поступали в самые престижные институты страны.

Не думаю, что у меня возникли бы серьёзные проблемы с учёбой в любой другой школе. Но если уж поступать в институт, то хотелось подготовиться как следует.

Пешком до школы, располагавшейся на улице Ленина, мы с мамой добирались примерно полчаса. Когда по Коммунаров пустят трамвай, дорога сократится до трёх остановок.

Директор школы, как и ожидалось, оказался фронтовиком. Крепкий, коротко остриженный мужчина лет сорока пяти внимательно просмотрел мои документы и, сняв очки, развёл руками.

— К сожалению, принять не могу. Десятый класс полностью укомплектован. Свободных мест нет.

— Николай Дмитриевич, давайте всё-таки обсудим, — спокойно, но настойчиво сказала мама. — Валентин, подожди пока в коридоре.

Я молча кивнул, понимая, что дальше начнётся разговор двух опытных педагогов, в который мне вмешиваться совершенно ни к чему.

Ну что… Мама победила.

Впрочем, решающую роль сыграло вовсе не её красноречие. Выяснилось, что один из десятых классов изучал английский язык, а ученика с такой подготовкой найти было непросто. Меня же подобная новость совершенно не смутила. Английским я ещё в прошлой жизни владел вполне прилично, а за годы бесконечных переездов успел вдобавок нахвататься и немецкого, и французского. Конечно, не настолько свободно, как английского, но школьную программу осилил бы без особого труда.

— В редколлегию войдёшь, стенгазеты выпускать будешь, статьи писать. Всё как обычно, — перечисляла мама по дороге домой условия своего своеобразного торга с директором. — Николай Дмитриевич сказал, что человек, который столько лет был комсоргом и умеет писать, школе точно пригодится.

На самом деле характеристика у меня была безупречной. Другой вопрос, что ни профессора, ни крупного партийного руководителя среди родственников не имелось. Но это ведь не делало моих будущих