Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Как раз в один из таких вечеров в кабинете литературы, где мы обычно собирались после уроков, появился новый человек. Это был Эдик — практикант из Баку, направленный на нефтепромысел.

Выглядел он очень неординарно. Волосы тщательно зачёсаны назад и блестели. Пиджак явно перешит по последней городской моде — широкие плечи, узкая талия. Брюки заметно у́же тех, что носили местные. Почему-то я всегда считал, что стиляги появились после смерти Сталина, где-то в середине пятидесятых. Видимо, ошибался. До массового помешательства явно ещё далеко, но первые модники, оказывается, уже существовали.

Под мышкой Эдик держал небольшой потёртый дерматиновый чемоданчик.

— Здравствуйте, товарищи комсомольцы, — широко улыбнулся он. — Я к вашей первичной организации прикреплён. Буду практику проходить на промысле. Надеюсь, подружимся.

Он поставил чемоданчик на стол и, заметив любопытные взгляды, хитро улыбнулся.

— И чтобы знакомство прошло веселее, одну интересную вещь покажу.

Мне пришлось закрыть протокол собрания. Девчонки тут же придвинулись ближе.

Из чемоданчика появился небольшой переносной патефон. Потом Эдик достал тяжёлую чёрную шеллачную пластинку. Бумажный конверт давно истёрся, а заводская этикетка была аккуратно сорвана.

— Из Баку. Через моряков достали. Вещь редкая, — пояснил парень.

Он завёл пружину, поставил пластинку и опустил иглу. Патефон зашипел, затрещал, а затем кабинет заполнили звуки джаза. Похоже, что это американский джаз.

Мои комсомольцы встрепенулись, заинтересовавшись музыкой. Однако я хорошо помнил, что сейчас джаз считался едва ли не идеологической диверсией. Официально никто не запрещал, но и не поощрялось.

Эдик между тем довольно заулыбался. Было видно, что эффект он произвёл именно такой, на какой рассчитывал. Музыка была непривычной. Совсем не такой, как по радио или в кино. Уже через несколько тактов Сашка, сам того не замечая, начал отбивать каблуком ритм по деревянному полу.

Мда… устроил мне этот Эдик «концерт». Если кто-нибудь сейчас заглянет в кабинет, неприятностей не избежать. После недавней кампании против «низкопоклонства перед Западом» подобное прямо в школе могло дорого обойтись всем: директору, маме, мне как секретарю комсомольской организации и самому Эдику. Исключение из комсомола стало бы пятном на биографии, которое потом ещё долго пришлось бы отмывать.

— Выключай, Эдик, — произнёс я, подходя к столу.

— Ты чего, Валёк? — искренне удивился Сашка. — Музыка же отличная.

— Может, и отличная, — ответил я, — только если её сейчас услышит кто-нибудь из начальства, отличного не будет ничего.

В классе раздался разочарованный гул. Даже Иван посмотрел на меня с укоризной.

Понятно, что комсомольцам хотелось немного развлечений. И как поступить в данной ситуации? Стоило мне демонстративно изъять пластинку и отнести директору — и в глазах ребят я навсегда останусь доносчиком. Сделать вид, что ничего не произошло, — значило подставить их всех.

— Значит так, — подвёл я итог. — Здесь это больше не слушаем. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в школе.

И для Эдика отдельно добавил:

— Пластинку я пока заберу. До конца практики полежит у меня. Закончишь работу — получишь обратно. За пределами школы можешь слушать, что хочешь.

Эдик уже открыл рот, собираясь спорить, но встретился со мной взглядом и передумал. Молча вынул пластинку из патефона и протянул её.

Девчонки, конечно, обиделись. Потом целую неделю ходили, демонстративно надув губы и не замечая меня. Для Ивана и Сашки я отдельно пояснил, что именно удалось избежать. Вроде бы поняли.

К слову, эта была самая незначительная проблема. Больше хлопот доставляли мои старые приятели, жившие по соседству.

К концу ноября хадыженский дождь превратился в колючую ледяную крупу. Лесная грязь на склонах Лысой горы подмёрзла, но Толик с Мишкой не бросили свои опасные раскопки. Михаил с гордым видом притащил к школе проржавевшую мину, собираясь расковырять взрыватель старой отвёрткой. Ну вот как это поколение подростков вообще выжило?

У меня внутри всё оборвалось, когда я рассмотрел, что там этот балбес делать собрался. Понимая, что простая лекция о технике безопасности и о том, что можно лишиться головы, не сработает, я судорожно придумывал альтернативу.

— Слышь, подрывники, — наконец произнёс я, вроде как с ленцой. — Будете и дальше немецкую тухлятину ковырять, то до Нового года не доживёте.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Михаил.

— Хотите я вам нормальную ракету сделаю? Там топливо нужно настоящее, научное.

— Научное? Из чего ты его делать будешь, Валёк? Наш-то порох горит, — скептически ответил Толик.

— Ваш порох взрывается кусками, — терпеливо пояснял я. — Моё топливо будет гореть ровно. Так настоящие инженеры делают. Если достанете калийную селитру и найдёте пару плотных картонных гильз от буровых чертежей, я вам такое устрою!

Перспектива построить настоящую ракету увлекла ребят куда сильнее, чем очередные поиски патронов. Весь следующий месяц мы собирали подходящие материалы, спорили, придумывали, как сделать конструкцию легче и устойчивее.

Самым дефицитным компонентом топлива оказался сахар, но благодаря запасам бабы Лизы мне удалось незаметно отсыпать немного. Рецепт я неплохо помнил. Привет вам девяностые годы! Как говорится, опыт не пропьёшь, и топливо для пацанов я приготовил.

Как раз к Новому году успели всё собрать. Отдельное спасибо Ивану, который помог с изготовлением фанерных стабилизаторов.

Новогодняя ночь 1951 года выдалась сказочной. Предгорья Кавказа завалило чистым, пушистым снегом. После школьного выступления, наша большая комсомольская компания собралась на заснеженном берегу Пшиша.

Пришёл почти весь класс. Медведь притащил бутылку домашнего плодово-ягодного вина, бухча себе под нос, что по глотку хватит и ладно. С этим я спорить не стал. Иван раздобыл практически благородный напиток. Почему бы чисто символически не отпраздновать. Между прочим, я сильно удивился отсутствию самогона у пацанов. Похоже, что мои постоянные нотации о вреде алкоголя всё же сработали.

— Ну что, комсомол, показывай свою науку, — тем временем поторопил Толик, утаптывая снег вокруг деревянной направляющей.

Выйдя вперёд, я ещё раз внимательно осмотрел ракету, чиркнул спичкой и, дождавшись, пока займётся фитиль, поспешил обратно, плюхнувшись рядом с Иваном прямо в снег.

Несколько долгих секунд ничего не происходило. А затем с глухим, утробным шипением из основания ракеты вырвался густой сноп ослепительно-белого дыма. И она с бешеной скоростью рванула вверх, пробила ночную темноту, оставив за собой яркий золотистый хвост.

Несколько мгновений все стояли молча, задрав головы, словно надеясь разглядеть её сквозь облака. Потом первым завопил Толик:

— Полетела!

И будто плотину прорвало. Закричали все разом. Девчонки захлопали