Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

В первый день я не обратил внимание, что на школьной стене висела аккуратная вывеска. Но позже подошел поближе и прочитал: «В этой школе учился и провел детские годы знаменитый советский писатель А. А. Фадеев».

— Что, Валька, читаешь? — раздался за спиной звонкий девчачий голос. Это была Танька, дочка нового нашего соседа-лесоруба.

— Да вот, смотрю, в каких местах великие люди росли, — отозвался я.

— Скажешь тоже — великие! — фыркнула Танька. — У нас тут полдеревни с его отчимом-фельдшером знались. Обычный был пацан, из наших, чугуевских. Ты лучше скажи, вы на базар-то ходили? Там сегодня рыбу привезли, большую, розовую!

На местном колхозном базаре Чугуевка действительно изумила нашу семью до глубины души. После голодной и разоренной Украины, где ценилась каждая картофелина, здесь, несмотря на жестокий февральский мороз, можно было раздобыть настоящие сокровища. Картошку, правда, навалом в ведрах не держали — на стуже она вмиг превратилась бы в ледяные камни. Торговцы прятали её в глубине холщовых мешков, туго укутанных старыми войлочными накидками и сеном, под которые для тепла подкладывали нагретые печные кирпичи. Народ просто подходил, заглядывал под тулупы и спрашивал. Покупателям бережно показывали крупные клубни, и пересыпали в чужие мешки картофель стремительно, чтобы не застудить товар.

Баба Лиза, шурша в кармане новенькими купюрами из «подъемных», выплаченных маме в КрайОНО, последовала примеру местных. Торговаться особо не стала и отдала за ведро картошки пустяковые для нашего нынешнего кошелька пятьдесят рублей.

Главным же потрясением стало обилие огромной, жирной, серебристо-розовой осенней кеты. Её продавали прямо с телег и саней, замороженную до звона. Рыбины лежали твердые, как поленья, и отливали на ярком зимнем солнце чистым серебром. Бабушка купила две, заплатив восемьдесят рублей. В сравнении с мясом, которое на рынке стоило от шестидесяти до восьмидесяти рублей, рыба обошлась дёшево.

Нагрузив нас с Пашкой покупками, бабушка с довольным видом отправилась к нашему новому дому.

За ужином мы с мамой и Пашкой жадно уплетали сочные рыбные стейки, блаженно зажмуриваясь от сытости. И только баба Лиза не поддержала восторгов, аккуратно отодвинув тарелку и чинно вытерев губы полотенцем, вздохнула и вынесла вердикт:

— Рыба как рыба. Мясистая, конечно… Но наша каспийская сельдь всё равно вкуснее!

Мама устало улыбнулась в ответ. Мы понимали, что бабушка просто скучала по Каспию, но для нас, проделавших путь через всю страну, этот чугуевский ломоть сытной кеты был самым ярким доказательством того, что жизнь наконец-то поворачивает к лучшему.

Март принес затяжные, тяжёлые снегопады, и тайга вокруг Чугуевки окончательно превратилась в бескрайний белый океан. Чтобы не сидеть в четырех стенах, мы с Пашкой много ходили на лыжах. Лыжи у нас были одни на двоих — широкие, самодельные, подбитые камусом. Мы придумывали хитрый трюк: Пашка вдевал ноги в брезентовые петли, а я пристраивался сзади, становясь ему прямо на запятки и крепко обхватывая брата за пояс. В таком сцеплении мы лихо уходили на самую опушку тайги, которую местные называли Забокой.

Главной детской радостью в школе стали свежие номера журнала «Мурзилка», которые с опозданием на месяц привозили на почту. Там как раз печаталась сказка Корнея Чуковского про Бибигона. В классе заучивали звучные строчки про бесстрашного лилипута наизусть и распевали их на переменах как веселую песню.

Вся страна в те месяцы жила новостями из Европы — шёл Нюрнбергский процесс. По вечерам мы читали вслух сухие, страшные отчеты о суде над фашистскими палачами.

Весна, наконец, окончательно вступила в свои права. После Украины с её мёртвыми, чёрными от пожарищ пашнями и секущими лицо пыльными степями, на меня обрушилась первозданная таёжная красота. Буйно зацвела верба. Повсюду, прямо среди лесного валежника, распускались невиданные мной ранее дикие цветы: огромные лесные пионы и похожие на бокалы тюльпаны.

В один из дней с оглушительным треском распечаталась, сбросив ледовый панцирь, местная река Сандагоу. Сандага, как коротко величали её старожилы, поразила меня своей невероятной, хрустальной чистотой.

По Сандаге пошёл лесосплав. На это величественное зрелище можно было смотреть часами. Огромные, вековые брёвна с глухим рокотом неслись по течению, сшибаясь, вставая на дыбы на крутых поворотах и устремляясь дальше, к низовьям полноводной Улахэ и великой Уссури. Глядя на эту ревущую стальную мощь воды и дерева, я впервые по-настоящему осознал, в какую глухую, могучую и богатую до краев землю забросил нас послевоенный ветер. Здесь было тяжело, сурово, но у этой земли была колоссальная сила.

По-прежнему на переменах, у рассевшихся прямо на штабелях дров пацанов, я был главным источником историй. Школьники допытывались у меня, как оно там… на далёком западе. Приходилось рассказывать, порой откровенно сочиняя.

Местные пацаны, чей военный опыт ограничивался радио и чтением газет, слушали меня, затаив дыхание. Я со знанием дела расписывал им разницу между утробным воем немецкого бомбардировщика «Юнкерс» и свистом пикирующего «Мессершмитта». Рассказывал, как вжимался в теплую придорожную грязь, пока над головами с треском рвались снаряды, и как от взрывной волны из ушей шла кровь.

Смерть и страх я, конечно, дозировал, но дети хотели слушать о подвигах. Поэтому, пользуясь послезнанием, я лихо вплетал в свои рассказы сюжеты из будущих советских кинофильмов. Одноклассники готовы были слушать меня часами, пока я вдохновенно врал им, как в сорок третьем лично помогал нашему разведчику передавать по рации координаты вражеского штаба, путая следы в кустах у разрушенной железнодорожной насыпи. На меня смотрели как на героя.

В целом моя жизнь в теле четвероклассника стала сплошным притворством. Нет-нет, а случались со мной проколы, когда я показывал знания, которых не могло быть у простого ребёнка даже с учётом того, что его мама учительница. Труднее всего приходилось у доски.

В очередной раз на уроке географии Антонина Петровна вызвала меня:

— Валя, покажи-ка нам бассейн реки Амур и назови его главные притоки.

Я бодро подошел к доске, взял указку и уверенно ткнул в извилистую синюю нить на границе с Китаем.

— Река Амур, — начал я. — Образуется слиянием Шилки и Аргуни. Главные левые притоки: Зея и Бурея. Правый — Сунгари. Кстати, гидропотенциал Буреи недооценен, в будущем здесь обязательно построят каскад мощных гидроэлектростанций, что позволит запитать промышленность всего Хабаровского края.

В классе повисла тишина. Антонина Петровна опустила журнал. Её глаза за стеклами очков округлились. Серёга совершенно некультурно открыл рот, а я осекся.

— Промышленность… запитать? — переспросила Антонина Петровна, вглядываясь в