Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

с совсем новыми картинами, на которых, казалось, ещё не успела просохнуть краска. Невольно я замер перед огромным холстом Пластова «Сенокос». После сожжённых украинских сёл и привокзальной грязи это буйство изумрудной травы, цветов и мирного солнца казалось ненастоящим, почти сказочным.

В соседнем зале висела другая его картина — «Фашист пролетел». Глядя на мёртвого мальчика-пастушка, распростёртого в высокой траве, я сжал зубы, потому что слишком хорошо представил это. На месте этого пастушка мог оказаться и я, и Пашка.

Страна лежала в руинах. Миллионы людей остались без крыши над головой, на вокзалах пассажиры дрались в очередях у титанов за кипятком, а здесь, в самом центре Москвы, залы были начисто вымыты, картины висели на своих местах, и строгие смотрительницы в ситцевых платках ревностно следили за тишиной. Даже война не смогла отнять у страны её культуру — и, наверное, именно тогда я понял, зачем мама потащила нас сюда, несмотря на усталость и голод.

Но музейная сказка кончилась быстро. Уже через пару часов Лаврушинский переулок сменился грохотом Каланчёвки, гарью и истошными свистками маневровых паровозов. Наш эшелон на Дальний Восток подали к перрону под вечер. Поддавшись общему безумию, мы штурмом брали свой жесткий вагон, передавая узлы через головы и буквально втискиваясь в душное, забитое людьми полукупе.

Нашим соседом по отсеку оказался удивительный старик — седой как лунь начальник геологоразведочной партии, возвращавшийся после отпуска на Колыму. Нам он всем с первого взгляда очень понравился.

Старый геолог, повидавший жизнь, быстро раскусил мою недетскую рассудительность и только посмеивался в седые усы, когда я по привычке бывшего закупщика начинал рассуждать о качестве угля в вагонной печке.

— Ну и парень у вас, Нина Матвеевна! — смеялся старик, выкладывая на столик колотый сахар. — Сразу видно — хозяйственник растёт. Всё замечает, обо всём своё мнение имеет. Валька, а ну-ка рассуди нас: много ли золота намоем, если мороз под пятьдесят вдарит?

— Это смотря чем людей кормить будете, дядя Витя, — совершенно серьёзно отвечал я, шмыгая носом. — Голодный человек много не намоет. Хоть золото под ногами лежи.

Старик так расхохотался, что даже проводница выглянула из соседнего отсека посмотреть, что у нас случилось.

— И печку углём получше топить, — важно добавил я. — А то замёрзнете раньше, чем до золота доберётесь.

— Нет, Матвеевна, — вытирая выступившие от смеха слёзы, сказал геолог. — Такого помощника я бы у вас с удовольствием в экспедицию забрал.

— Как подрастёт, забирайте, — шутливо согласилась баба Лиза.

— Слышишь? — теперь повернулся геолог к Пашке. — Малец дело говорит. Любое большое дело с кухни начинается.

Пашка усмехнулся и возразил:

— А я, может, опять сварщиком пойду работать. Мне железо понятнее ваших камней.

— Э, брат, — покачал головой геолог. — Железо от тебя никуда не денется. А вот геология — это совсем другая жизнь.

— Это какая же? — заинтересовался Пашка.

Старик оживился.

— Сегодня ты в тайге палатку ставишь, завтра на перевале ночуешь, послезавтра первым человеком выходишь к речке, которой ещё и названия нет. Под ногами золото, олово, уголь, может, нефть. Если повезёт — целое месторождение откроешь. Потом на картах твою фамилию писать будут.

— А мороз? — недоверчиво спросил Пашка.

— Мороз — дело привычное. К нему быстро привыкаешь. Главное, чтобы люди рядом хорошие были. У нас вся партия как одна семья. Сегодня ты товарища из наледи вытаскиваешь, завтра он тебя. По одному в тайге не живут.

Пашка задумчиво почесал затылок.

— Учиться долго?

— Если с умом, то сначала в геологоразведочный техникум. Техники сейчас стране позарез нужны. После техникума уже можно начальником поискового отряда стать. Захочешь — потом и институт окончишь. Молодым сейчас везде дорога.

— Думаете, возьмут?

— Почему нет? Профессия у тебя уже есть, голова на плечах тоже.

Пашка ничего не ответил. Только посмотрел в окно, где за ледяными узорами медленно проплывали заснеженные полустанки. Старик улыбнулся и тише добавил:

— Ты не торопись отвечать. До Владивостока ещё далеко. Подумай. На Дальнем Востоке земля богатая. Только богатства свои она открывает не каждому, а тем, кто не боится идти первым.

Пашка снова промолчал, но я заметил, что после этого разговора он ещё не раз расспрашивал дядю Витю о геологических партиях, палатках, дальних маршрутах и людях, которые месяцами жили в тайге.

Ехали мы удивительно весело. В вагоне быстро образовалась настоящая дорожная семья. Кто-то доставал потрёпанную колоду карт, кто-то старую книгу, фронтовики вполголоса вспоминали войну, женщины обменивались рецептами — как испечь лепёшки без муки, чем заменить сахарин и как сварить кисель из сушёных яблок. По вечерам проводница приглушала свет, и тогда под мерный перестук колёс кто-нибудь негромко затягивал «Катюшу» или «Синий платочек». Незнакомые люди всё чаще разговаривали друг с другом так, словно были знакомы уже много лет.

Из вагонов на остановках почти никто не выходил. За окнами стояла такая лютая русская зима, что даже смотреть на неё сквозь покрытые ледяными узорами стёкла было зябко. На каждой станции к составу подходили железнодорожники в огромных овчинных тулупах, в валенках и рукавицах. Их усы и воротники серебрились инеем. Они деловито простукивали молотками колёсные пары, проверяли сцепки и тормозные рукава, осматривали буксы, а над паровозом и вагонами густыми белыми клубами поднимался пар.

Пашка, впрочем, всё-таки умудрился проявить юношеское удальство. На крупной станции в Свердловске он выскочил на перрон в одном своём куцем довоенном пальтишке — мол, что мне ваши уральские холода! Назад влетел пулей буквально через минуту, стуча зубами, а ресницы и брови у него мгновенно покрылись белым инеем.

— Ну что, обварил металл? — хмыкнул геолог, пододвигая ему кружку с кипятком. — То-то же, паря. Это тебе не Кавказ. На Урале нынче под сорок мороза. Февраль шутить не любит.

Мы ещё долго смеялись над Пашкой, а он, отогревая руки у вагонной печки, только бурчал себе под нос, что мороз, дескать, неправильный попался.

Поезд шёл не быстро, тяжело переваливая через заснеженные отроги Урала, а потом бесконечно тянулся через белую, занесённую снегом Сибирь. За окнами часами мелькали чёрные стены еловой тайги, редкие полустанки с одинокими семафорами, водокачки и длинные ряды заснеженных товарных вагонов. Иногда состав подолгу стоял, пропуская встречные поезда.

Вечерами, под монотонный стук колес, Пашка неохотно садился за учебу — мамина педагогическая строгость настигала его даже в эшелоне. Частенько я листал засаленные, прошедшие сквозь войну учебники для старших классов,