Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

Разговоры и беседы «за жизнь» тоже не смолкали. Бабушка вспоминала, как украли чемодан во время эвакуации в Харькове, и продолжала сокрушаться, что дочери не выписали копию диплома в Махачкале, а дали удостоверение.

— Попа́ и в рогожке видно, — отвечала обычно на эти сетования мать любимой присказкой бабы Лизы.

О потере документов на пенсию, положенную мне после смерти отца, тоже сожалели. Восстановить их в годы войны не получилось по многим причинам. Будь это в двадцать первом веке, давно бы нашлась единая база данных. В СССР разобраться с бюрократическими преградами было очень сложно. Мать просто не нашла того учреждения, которое могло выписать нужные бумаги. Кому и куда писать запрос? Помыкавшись по разным кабинетам в Махачкале, она так и не нашла концов.

Говорили мы и о Шурасике, конечно. Образ моего дяди с каждой историей становился всё более героическим. Сосед-геолог уверял, что бабушка сможет получить какие-то деньги, раз имеется официальная бумага и он не «пропал без вести».

Многие бойцы во время войны пересылали семьям деньги. Рядовым красноармейцам платили немного, что-то не более двадцати рублей в месяц. Такие суммы не было смысла отправлять. Однако лейтенант зарплату уже имел порядка восьмисот рублей. По крайней мере я помнил именно такую цифру. Шура, когда пришёл к нам в станицу Ассиновскую, принёс и вручил матери почти три тысячи. Пересылать по почте он не видел смысла. А позже это стало и вовсе невозможно — немцы подошли слишком близко к Грозному и станице, где мы жили.

Далее наша семья много переезжала. Бабушка с мамой обманывали себя тем, что не получают денежной помощи от Шуры из-за плохой почты, а не по той причине, что он погиб. Но, как оказалось, даже после смерти, дядя всё же смог немного помочь семье.

До Хабаровска мы добирались долгих, бесконечных двенадцать или тринадцать дней. Там нас ждала пересадка на владивостокский поезд. Имея в запасе пару часов, мы легкомысленно решили выйти в город — хоть немного размять ноги после двух недель, проведённых на деревянных полках. Но хабаровский мороз загнал нас обратно ещё быстрее, чем свердловский. Это был какой-то запредельный, почти космический холод! Воздух казался таким ледяным, что пар изо рта не успевал подняться вверх, а сразу оседал белым инеем на воротнике, шарфе и ресницах. Каждый вдох словно обжигал грудь, а ноздри мгновенно слипались от мороза.

— Батюшки, — ахала баба Лиза, растирая мне раскрасневшиеся щёки прямо в тамбуре. — Да тут же дышать нельзя, лёгкие пообморозим! Куда нас несёт? Там, во Владивостоке, люди-то вообще живут или одни белые медведи по улицам ходят?

— Живут, Елизавета Михайловна, да ещё как! — весело подмигивал нам старый геолог, прощаясь. — Там океан рядом, он греет! Держись, пехота, Тихий уже близко!

Мы ввалились в свой новый вагон. Пашка привычным движением забросил на третью полку наш старый дагестанский ковёр, поверх него уложил чемоданы и узлы, словно устраивал там маленький семейный чердак. Мама облегчённо опустилась на скамью, баба Лиза перекрестилась украдкой, а я впервые за всю дорогу почувствовал, что самое трудное, кажется, уже позади.

Паровоз коротко свистнул, вагоны дёрнулись, и поезд наконец взял курс на конечную точку нашего великого путешествия. До Владивостока оставался последний, финишный рывок.

Последние сутки дороги оказались самыми беспокойными. На одной из небольших станций, уже перед самым Владивостоком, в наш отсек подсел крепкий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти в поношенной армейской шинели без погон. Он представился демобилизованным старшиной, который возвращался к семье в Находку. Сказал, что сойдёт на узловой станции Угловая, а пока охотно рассказывал фронтовые истории, угощал соседей махоркой, хотя сосед, хмурый капитан-интендант, его игнорировал и молча затягивался своей папиросой.

Ночью поезд долго стоял на каком-то разъезде. За окном скрипел снег, изредка тяжело вздыхал паровоз, а вагон, натопленный печкой, дремал. Я проснулся по старой привычке взрослого человека — от какого-то едва уловимого ощущения неправильности. Сначала не понял, что именно меня насторожило. Потом заметил, что новый сосед вовсе не спит. В темноте трудно было разобрать, что он делает, но вскоре я услышал тихий металлический щелчок — в руке мужчины блеснул обломок опасной бритвы, которым он аккуратно распарывал внутренний карман гимнастёрки какого-то пассажира.

Вместе с карманом исчезали документы, деньги и хлебные карточки. Понял я и другое: если сейчас подниму крик, он успеет выскочить в соседний вагон и дальше на улицу ещё до того, как кто-нибудь окончательно проснётся.

На нижней полке напротив ехал пожилой железнодорожный мастер, всю дорогу молчаливый и неторопливый. Я осторожно тронул его за рукав и едва слышно прошептал:

— Дяденька… посмотрите только, не подавайте виду.

Мужчина даже не повернул головы. Только открыл глаза. Прошло, наверное, с минуту. Вор уже потянулся к шинели капитана-интенданта. И тут мастер неожиданно громко сказал:

— Товарищ старшина, а вы, кажется, не своё имущество проверяете.

Мужчина вздрогнул и рванул к выходу. Но капитан, проснувшийся от окрика, успел схватить его за полу шинели. Через секунду вскочил весь вагон. Пока проводник бегал за поездным нарядом милиции, из карманов задержанного один за другим посыпались чужие бумажники, документы и аккуратно перевязанные бечёвкой пачки хлебных карточек.

Когда на ближайшей станции его увели, капитан долго молчал, рассматривая возвращённые пассажирам документы.

— Деньги — ладно, — наконец сказал он. — А вот без карточек и документов человек пропасть мог.

После этого в вагоне уже никто не спал так беспечно. Зато до самого Владивостока соседи здоровались друг с другом как старые знакомые, а мама ещё долго повторяла, что в дороге главное богатство — не вещи, а люди, которые не проходят мимо чужой беды.

Двадцать вторые сутки пути подходили к концу. За окном вагона бесконечная снежная тайга вдруг расступилась, и впервые за всю дорогу показалась свинцовая, незамерзающая гладь Амурского залива. Над тёмной водой висела лёгкая сизая дымка, вдали чернели силуэты кораблей, а над берегом медленно кружили крупные белые чайки. После недель, проведённых среди лесов и снегов, море казалось почти неправдоподобным.

Владивосток встретил нас суровым февральским ветром. Он налетал резкими порывами, будто сразу со всех сторон, пробирал до костей, пах горькой морской солью, угольным дымом, мазутом и ещё чем-то незнакомым.

Поезд с тяжёлым вздохом остановился у перрона. Едва открылись двери, как окна вагона облепила шумная толпа. Кто-то встречал родных, кто-то искал попутчиков, носильщики наперебой предлагали свои услуги.

На выходе с путей выстроился строгий кордон милиции и