Не тот год IV - Михаил Владимирович Баковец

поверить в то, что каким-то варварам удалось создать оружие, отсутствующее у великой Германии. Другая вызывала нервную дрожь и холод по коже от мысли, что он может погибнуть не в бою и даже не поняв, что умер. А если превратится в слюнявого безумца? Нет, лучше тогда смерть. Оказавшись рядом со своими танками, Леманн по радиосвязи вызвал к себе командиров машин. — Камрады, впереди иваны заминировали дорогу и все подступы к ней. Оружие… м-м… скажу так, непростое. Майор Тирлем из пехотной бригады обозвал его лучами смерти. Полагаю, вы и сами уже слышали, что говорят они все, — командир роты мотнул головой назад, подразумевая окружающую толпу, состоящую из разных подразделений, брошенных навстречу наступающим большевикам. — Но мы не можем стоять здесь и ждать… да чёрт его знает, чего можно ждать! Другой дороги нет. Мы просто сожжём всё топливо, прежде чем доберёмся до назначенного района. Я обещаю крест с дубовыми листьями тому, чей танк прорвётся вперед по дороге и сможет найти установку русских, которая излучает эти лучи смерти. Если на полной скорости…

Договорить он не успел. Его прервали. Это сделали это те, кого оккупанты меньше всего хотели увидеть в текущей обстановке.

— Schwarzer Tod!!! — пронёсся многоголосый крик, полный ужаса над дорогой и её окрестностями, заполненными техникой и людьми.

Работающие моторы сотен грузовиков, тягачей, танков и грузовиков заглушил рокот авиационных двигателей советских штурмовиков, подкравшихся к своей цели на бреющем. «Илы» шли буквально над самыми верхушками деревьев. Поднялись выше в самый последний момент, чтобы занять атакующее положение и обрушить на гитлеровцев свой смертоносный груз.

Неведомый барьер заставил скопиться огромные силы на сравнительно небольшом участке. Десятки танков с самоходками, не меньше двухсот грузовиков, броневиков и тягачей, свыше сотни противотанковых пушек и гаубиц. И больше четырех, а то и пяти тысяч солдат. Плюс лошади в упряжках.

По этой массе ударили семь звеньев «илов». Двадцать один штурмовик, каждый из которых нёс в кассетах по сто девяносто новейших бомб — ПТАБ-2,5–1,5. При правильной штурмовке одна такая падала на пять-десять квадратных метров. Основное воздействие было кумулятивным. Никакая вражеская броня не могла выдержать раскалённую злость, заключённую советскими инженерами и мастерами в небольшой корпус. А также она могла худо-бедно нести фугасное и осколочное воздействие. Так что от этих бомб досталось всем!

За считанные минуты дорогу и территорию вокруг неё затянуло огнём и чадным чёрным густым дымом. Обвешанные канистрами и бочонками с топливом танки с броневиками превращались в жаркие костры. Огонь от них перекидывался дальше. Появлялись озёра и реки пылающего топлива. Не единожды в их кольце оказывались люди. Судьба у них была проста и страшна: смерть от удушья, жара или от огня. Обезумевшие лошади рвали постромки и вносили дополнительный хаос.

Капитан Альберт Леманн умер не сразу. Он ещё успел добежать до своей машины, забраться под броню и приказать закрыть все люки. Но сразу две ПТАБ ударили по его «четвёрке». Одна из бомб вызвала пожар в моторном отсеке. А вот вторая убила наводчика с заряжающим и лишила ног гауптмана. Он несколько минут орал от страха и боли в пылающем танке прежде чем потерял сознание перед смертью.

* * *

Моя группа вошла в полыхающий Псков одной из первых на плечах отступающих немцев. Ставка ювелирно провела операцию, разорвав вражескую оборону в клочья на нескольких направлениях, и очень быстро превратив эти мелкие прорехи в одну дыру, в которую и рванули красноармейские дивизии. За их спинами остались мелкие «котлы» с гитлеровцами, которые продолжали сражаться, не подозревая о своей грустной судьбе. Те, кто успеет поднять руки — будет жить и даже лет через десять вернётся к себе домой, а остальные удобрят местные суровые северные земли.

Перед самым наступлением, разбившись на пары (я действовал в одиночку) группа совершила несколько диверсий, уничтожив два аэродрома и три крупных хранилища с топливом. Причём потери более сотни — сильно более — «юнкерсов», «мессершмидтов» и «фокеров» с «хеншелями» и «дорнье» оказало на немецкую возможность отразить наше наступление мощное воздействие. Сто пятьдесят самолётов — это не сто пятьдесят танков. Их потеря гораздо катастрофичнее. Кажется, я уже озвучивал эту мысль, но хочется сказать это ещё раз.

Сильная авиация позволила Германии успешно развивать наступления по всем фронтам в начале Второй мировой войны. И успешно сопротивляться, продляя свою агонию на всём её протяжении. Поэтому я с товарищами использовался постоянно в качестве эдакого ПВО. Кто там из жизненных классиков сказал, что лучшее ПВО — это наши танки на аэродроме противника? Хочется к его словам добавить, что вместо танков хватит и нашей безбашеной пятёрки. Сработаем даже лучше.

Ещё стоит добавить, что на месте каждой нашей диверсии оставлялась надпись: здесь был Карацупа. Ковалёв мне как-то поведал, что уже вскрыли восемь старых агентов Германии и две ячейки, которые провалились при попытке раскрыть тайну вездесущего и ужасно смертоносного Карацупы. Про себя я ещё тогда подумал, что это только про немецких шпионов мне рассказали. Уверен, что «карацупой» интересовались и англичане с американцами. Ведь невозможно закрывать глаза на отряд, обладающий столь невероятной эффективностью. А то вдруг его бойцы придут в гости, когда союзники перестанут быть союзниками?

Меня бы и дальше гоняли по немецким тылам. Там я был самым эффективным оружием. Может даже лучше будущей атомной бомбы. Но уже я сам попросил давать мне вот такие передышки, когда вокруг сплошное пекло, чтобы не нужно было подкрадываться, убегать и прятаться. К тому же, в ряде случаев мы впятером могли заменить атаку танковой роты или артудар гаубичной батареи. Иногда наступление на самом важном участке тормозилось о сопротивление небольшой группы вражеских солдат, занявших крайне удачный рубеж. Тогда и танки с гаубицами не помогали. В таких случаях вперёд шёл я с парнями, прикрытыми оберегами.

Бой в Пскове разбросал нашу пятёрку по соседним улицам. В итоге я в стремительном рывке вырвался на небольшую площадь с изорванной брусчаткой воронками и ниткой траншеи. Окружающие дома частью горели, частью уже сгорели. Лишь парочка выглядела относительно целыми. Но там засели гитлеровцы. При виде остовов построек во мне, в который раз за этот день, забурлила злость. Дома были старыми. Точнее старинными. В будущем они стали бы объектами культурной и исторической ценности, но теперь их ждёт только бульдозер, ломы и кирки рабочих.

Обойти площадь будет сложно. Ближайшие улицы перекрыты завалами от разрушенных домов, баррикадами, стальными «ежами» и траншеями. Причём «ежи» как бы вообще не наши, оставшиеся в