Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— К вечеру, слышь, град обещали, — тянул тот, что постарше, поправляя воротник плаща. — А небо-то, глянь, вымытое…

— Врут они с самой весны, — отозвался второй, не поднимая глаз от телефона. — Мне вон в приложении солнце до субботы.

Мимо них я и двигался, вдоль витрин, с лицейским делом, ради которого Захар выпихнул меня со двора затемно. Рукав у меня был спущен до самых костяшек, потому что под рукавом который день грелось то, чего в этом городе показывать нельзя никому. Кузнецкий стоял битком: кофейные стаканы, курьерские сумки, девчонки со штативом у книжного, трамвай, ползущий к перекрестку. Ну и хорошо, думал я, чем гуще толпа, тем меньше во мне интереса, да и кому в этакой давке есть дело до чужого рукава, спущенного не по погоде?

И кофе в стакане у идущего впереди парня схватился коркой.

Парень успел удивиться и наклонить стакан, и корка стукнула изнутри о пластик глухо, как камушек. С той стороны улицы, от перекрестка, покатился по витринам треск, и стёкла гасли одно за другим, и свет в них умирал вместе с изморозью. Трамвай, доползший до середины перекрестка, встал так, что его повело юзом на обмерзших рельсах, и в вагоне разом заорали. Холод ударил не сверху, а из-под ног, через асфальт, будто улицу подключили к чему-то очень большому и очень пустому.

И мостовая посреди Кузнецкого вспучилась.

Она поднялась горбом, подержалась так, будто раздумывая, и лопнула поперек улицы с тем звуком, с каким рвут мокрое полотно. В трещину дохнуло паром, и из пара потянуло наверх холодом, от которого у меня заныло клеймо под тканью. Толпа качнулась назад одним телом, и меня вбило спиной в чужую спину, а чужой спиной в стену между витриной и водосточной трубой.

— Газ! Газ рванул, братцы, уходи!

— Какой тебе газ, метро там проваливается, метро…

А старуха рядом со мной, вцепившись в мой локоть, повторяла «свят, свят» без всякого выражения, будто отсчитывала.

— Разлом! — крикнули от перекрестка. — Разлом, уходите, разлом!

Побежали они все разом и по-настоящему.

Меня несло вместе со всеми до угла, а на углу я уперся, пропустил через себя тех, кто бежал следом, и стал смотреть. Смотреть было на что: за трещиной лежала на боку машина с открытой водительской дверью, и от нее по мостовой тянулся длинный, будто нарисованный, иней. Была она не простая, грузная, с гербом на дверце, из тех, что паркуются где хотят. И кого это, спрашивается, занесло на торговую улицу с этаким гербом, да ещё и в такой час? Никакого дела мне до нее не было ровно до той секунды, пока из-под нее не полезли наружу двое.

Охранника я узнал, хотя видел его до этого мельком и со спины: широкий, в расстёгнутом пиджаке, стриженный под машинку, из тех, что ходят за хозяйской дочерью чуть сзади. Он выворачивал ее из-под опрокинутого борта за плечи, упираясь коленом в камень, и вывернул, и потащил волоком, и уложил у самой трещины, а после сел на корточки и развел над ней ладони.

С ладоней не пошло ничего.

Он повторил, как повторял всю свою службу, с той же короткой отмашкой, и опять ничего не вышло. Посмотрел он на собственные руки тупым тяжелым взглядом человека, у которого посреди дела вынули из кармана то, чем он всю жизнь работал. Что же это, и у него не идет, у здорового мужика с княжеского двора?

Поспела стража быстро, надо отдать ей должное, и подошла не порознь, а целой колонной от перекрестка. Улицу перехватили двойным кольцом, красно-белую ленту раскатали от аптеки до книжного, а поверх ленты пустили канат на скобах. Вдоль каната стояли, расставив ноги, ребята в бушлатах с нашивками городской стражи. Голос у них был один на всех, и командовал этим голосом унтер с седой щетиной, без шапки.

— Линию держать! — гремел он, идя вдоль каната и толкая ладонью каждого второго. — Никого внутрь, слышали? Ни врача, ни родню, ни господ! Внутри выбирает досуха, я за каждого башкой отвечаю! Бахтин я, кому непонятно — ко мне!

— Там же люди, командир, — сунулся к нему мужик в куртке курьера.

— Люди и у меня, — не глядя, буркнул унтер. — Или ты за них ляжешь?

Поначалу кто-то из стражников перелез через канат с бухтой на плече, прошёл немного и встал, будто уперся в стену, а после сел на корточки и начал заваливаться набок. Его выволокли обратно вдвоем, за ремень и за воротник, и он сидел потом у тумбы, серый лицом.

— Бухта где? Мужики, бухту-то мою куда дели…

— Вот и весь разговор, — процедил Бахтин, проходя мимо и не останавливаясь. — Внутрь никому. Кто полезет, того вынесут вот так же, а то и не вынесут вовсе.

Меня отжали от каната чужой рукой поперек груди, и тот, кто отжимал, даже не посмотрел, кого он отжимает. Поднырнул я под канат ещё раз и прошёл сколько-то шагов по стылому асфальту, прежде чем меня взяли за плечи и вынесли обратно, как выносят стул.

— Пусти, — выдохнул я в чужое плечо. — Я вниз, к ней, я не по дару…

— Все не по дару, — просипел стражник, разворачивая меня лицом к толпе. — Ты куда лезешь, а? Стой и не мешай, парень.

— Я уже вызвала, кому надо, — приговаривала под нос женщина слева от меня. — Теперь-то приедут, теперь-то куда они денутся…

— На такое из округа дежурную дружину поднимают, — объяснял всем сразу мужик с курьерской сумкой. — Будет она, к бабке не ходи!

Где же она, эта дружина, и много ли выйдет от нее проку на такой улице?

За канатом у трещины охранник пробовать ладонями перестал и сидел на корточках, уронив руки между колен.

— Севастьян! Севастьян, слышишь ты меня?

Звали его сверху не как чужого, а как своего, знакомого по службе. Он сорвал с себя пиджак, сунул его хозяйке под голову и заорал наверх, и голос у него сорвался на самом простом слове:

— Конец! Конец давайте, конец!

А улица под ними опустилась во второй раз.

Она пошла уступом, как идет мокрый песок: осел квадрат мостовой у самой машины, и камень под ними сложился внутрь ступенями. Плита, на которой они оба были, поехала вниз медленно и ровно, с шорохом, и в шорохе слышно было, как крошится под ней край. Севастьян успел упасть на живот и распластаться по камню, а хозяйку придержал за руку, и плита утянула