Служба продолжается - Вильгельм

— Память краткая сохранена. Теперь предупреждение. Этот прибор ничего в вас не вкладывает. Он создаёт слабое поле, а ткани отвечают. Большинство людей ощущает тепло или покалывание. Если станет больно, говорите сразу.

— А если терпимо?

— Особенно если терпимо.

Она повернула диск. Концентрические окружности засветились одна за другой, от края к центру. Воздух запах озоном и полынью. Андрей приготовился к удару, но почувствовал только холодное давление на коже.

— Пока ничего, — сказал он.

— Молчите.

Свет переместился к груди. Где-то глубоко, за грудиной, будто провели тупой иглой. Он напрягся.

— Больно?

— Уже нет.

— Значит, было.

— Секунду.

— Мне достаточно секунды.

На диске погас внешний круг. Потом второй. Свет собрался в центре, дёрнулся и внезапно растёкся по всем линиям сразу.

Бельская застыла.

За дверью часовой переступил с ноги на ногу. В гавани снова загудела канонерка. Обычные звуки продолжались, но лицо врача стало совершенно неподвижным.

— Что? — спросил Андрей.

Она выключила диск, подождала и включила снова. Результат повторился: свет искал путь, не находил и расходился сетью тончайших, беспорядочных нитей.

— Прибор сломан?

— Нет.

— Тогда что?

Бельская подняла на него взгляд.

— Тогда, Андрей Сергеевич, капитан Гребнев задал неверный вопрос. Следует выяснять не только, откуда вы пришли.

Она положила ладонь ему на грудь, точно над сердцем.

— Следует выяснять, почему вы вообще живы.

Андрей хотел ответить шуткой. Подходящих было несколько: про вредный характер, про флотскую привычку переживать начальство, про врачей, которые никак не дадут человеку спокойно умереть. Ни одна не вышла наружу.

Ладонь Бельской оставалась тёплой. Под ней сердце билось чуть быстрее нормы — упрямо, материально, без всякой мистики. Андрей слышал гул крови в ушах и далёкий шум гавани. Если это была посмертная галлюцинация, она проявляла слишком большой интерес к его давлению.

— Когда выясните, доложите, — сказал он наконец.

— Сначала доложу вам. Если будете слушаться.

— Это условие невыполнимое.

— Тогда проживёте в неведении.

Она снова повернула диск, и белые линии на стекле зажглись вокруг человека, которого уже один мир счёл мёртвым.

Глава 6. "Доктор Бельская"

Лазарет ВМБ «Святой Михаил», 25–26 сентября 1890 года

На второй попытке боль пришла без предупреждения.

Она началась под ладонью Бельской и прошла внутрь груди тонкой горячей нитью. Не удар, не ожог. Скорее ощущение, будто кто-то медленно проталкивает провод между рёбрами, обходя кость и цепляя всё живое по дороге.

Андрей втянул воздух.

— Стоп, — сказал он.

Свет погас раньше, чем он закончил слово.

Бельская убрала ладонь. На её пальцах остались бледные голубые искры, одна за другой ушли под кожу.

— Где?

— От груди к позвоночнику. Потом вверх, к левому плечу.

— Характер боли?

— Горячая игла.

— Сердце?

— Не похоже.

— Решать буду я.

Она прижала стетоскоп, сосчитала удары, потом надела ему на запястье широкую кожаную манжету. К манжете вместо резиновой груши крепилась металлическая капсула с двумя стрелками. Бельская повернула винт. Кожа сжалась вокруг руки сама.

— Сто пятьдесят на девяносто два, — сказала она. — Для покойника бодро.

— Я нервничаю, когда врач светится.

— Я не свечусь.

— Пальцы светились.

— Это остаточный отток. Нормальное явление.

— Для вас.

Бельская записала показания и нажала медную кнопку у кровати. Через минуту вошла женщина лет двадцати пяти в сером платье и белом переднике. На шее у неё висела овальная пластинка с красным крестом.

— Анна Павловна, принесите второй регистратор, сосудистую пластину и позовите Петра Фаддеевича. Скажите, что мне нужен человек по приборам, а не его мнение о пациенте.

— Он всё равно принесёт оба, — ответила сестра.

— Тогда мнение оставит за дверью.

Анна Павловна посмотрела на Андрея. Не с любопытством — скорее проверяя, не требуется ли простыня или таз.

— Воды хотите?

— Хочу.

— Маленькими глотками.

Она налила из графина и подала стакан. Андрей выпил половину. Вода пахла серебром, как та, что дал Кудинов.

— Что в ней?

— Ничего, — сказала сестра. — Графин обеззараживающий.

Она ушла.

Бельская подвинула стул ближе.

— До моего осмотра фельдшер дважды пытался снять обычную диагностическую реакцию. Оба раза прибор не увидел привычного контура. Сейчас я провела слабый пробный поток. У обычного человека он замыкается по существующим каналам и возвращается к диску. У вас поток пошёл в ткани.

— Плохо?

— Если бы он остался там — да. Но прибор показал возврат с нескольких направлений одновременно.

— По-человечески.

— Представьте водопровод.

— Уже лучше.

— У всех людей есть трубы. В младенчестве тонкие и мягкие, затем они расширяются там, где ими пользуются. К вашему возрасту рисунок давно определён. У лекаря — один, у бойца — другой, у человека без дара всё равно остаётся сеть малой естественной циркуляции. У вас труб нет.

— Совсем?

— Были бы совсем — проба рассеялась бы равномерно. Вместо этого энергия начала прокладывать путь там, где его не существовало минуту назад.

Андрей посмотрел на собственную грудь. Кожа не изменилась. Под ней оставалось слабое покалывание.

— Поэтому боль?

— Вероятно.

— Вы часто лечите то, о чём говорите «вероятно»?

— Каждый хороший врач. Плохой говорит «точно» до вскрытия.

Дверь распахнулась. Вошёл полный мужчина с редкими волосами и серыми усами. Он катил перед собой тележку, на которой стояла латунная коробка с двумя барабанами, стопка пластин и пучок проводов в шёлковой оплётке.

— Старший техник лазарета Пётр Фаддеевич Журба, — сообщил он Андрею, хотя тот не спрашивал. — Госпожа доктор утверждает, будто у неё опять приборы виноваты.

— Я утверждаю обратное, — сказала Бельская. — Первый регистратор исправен. Мне нужна независимая запись.

— Независимых записей не бывает. Бывают правильно заземлённые.

Журба установил коробку, проверил уровень спиртовым пузырьком и протянул к кровати четыре провода. На концах были плоские стеклянные лепестки.

— Грудь, спина, оба предплечья, — распорядился он. — Волосы мешать будут.

— Переживёте, — ответил Андрей.

Лепестки приклеились к коже без клея. От каждого по проводу пошло слабое фиолетовое свечение. Барабаны завертелись. Игла коснулась закопчённой пластины и прочертила первую линию.

— Сердечный ритм пишет? — спросил Андрей.

Журба поднял голову.

— И его тоже. Откуда знаете?

— У нас похожий принцип. Только регистрируем электрические импульсы.

— Электрические? От сердца?

— От разности потенциалов при возбуждении мышцы.

Техник посмотрел на Бельскую.

— Это он сам придумал?

— Считайте, что да. Работайте.

— Если правда, надо Крестову сказать. Мы нервный фон электричеством только в опытах снимаем.

— Пётр Фаддеевич.

— Молчу.

Не молчал он ещё минуту: ругал плохой контакт, переставлял лепесток, требовал не дышать глубоко. Наконец барабаны пошли ровно.

Бельская включила серебряный диск на минимальной отметке.

На этот раз боль была слабее. Андрей чувствовал, как тепло касается кожи, собирается под ключицей и раздваивается. Одна ветвь шла вдоль руки к ладони, вторая — внутрь, к позвоночнику.