Служба продолжается - Вильгельм

всех стояла небольшая канонерская лодка. Низкий металлический борт, короткая толстая труба, две мачты, орудие под щитом на носу. Обводы напоминали корабли конца девятнадцатого века с музейных фотографий, но вдоль ватерлинии шли тёмные пластины, разделённые медными перемычками. Над кормой вращалась ажурная рамка. Каждый оборот сопровождался бледной дугой, которая скользила по воде и исчезала в камнях мола.

На причале работала паровая лебёдка. Шестерни были открыты, рабочие в брезентовых куртках подавали мешки с углём. Рядом четверо матросов катили тележку, на которой лежал цилиндр в человеческий рост. Цилиндр светился изнутри янтарным, и никто не обращал на это внимания.

Ещё дальше, над внешним рейдом, висел дирижабль.

Андрей долго смотрел на него, решая, можно ли доверять глазам. Серебристая сигара шла против ветра на высоте метров трёхсот. Под оболочкой висела закрытая гондола с двумя пропеллерами. Между ней и берегом тянулась прерывистая зелёная нить, вспыхивавшая через равные промежутки.

Связь или навигационный луч.

Дирижабль сделал круг над гаванью, качнул плоскостями и ушёл к северу. На крыше сигнальной башни ему ответили три синие вспышки.

Андрей выругался вполголоса.

В дверь постучали.

Не дожидаясь разрешения, вошёл тот же матрос в переднике. Худой парень с большими ушами и перевязанным указательным пальцем нёс поднос: миску каши, ломоть чёрного хлеба, кружку чая и маленькую солонку.

За ним остался часовой.

— Есть велено, — объявил матрос.

— Кем?

— Госпожой доктором. Сказала: если откажется, записать отказ, а потом всё равно накормить.

— Разумная женщина.

— Это вы ей сами скажите.

Матрос поставил поднос и посмотрел на окно.

— «Зоркий» вернулся, — сказал он.

— Канонерка?

Парень перевёл взгляд на Андрея.

— Вы почём знаете?

— На борту имя видно.

— Сюда не видно.

Имя действительно находилось на противоположном борту. Андрей увидел только две последние буквы на кормовом флажке и не придал этому значения.

— По классу угадал.

— А-а.

Матрос не поверил. Запомнил — да.

— Как зовут? — спросил Андрей.

— Матрос 1-й статьи Семён Бобров.

— Палец где оставил, Семён?

— Не оставил. Прищемил крышкой стерилизатора.

— Значит, пока комплектный.

Бобров улыбнулся, но тут же вспомнил, что разговаривает с подозрительным человеком, и сделал лицо серьёзным.

— У вас всё такое? — спросил Андрей, кивнув на молочную лампу.

— Какое?

— Светится само.

Семён поднял глаза к потолку.

— Дежурный свет. Накопитель в подвале. Электричество ночью для операционной берегут.

— А вдоль воды на канонерке?

— Гасительные пластины. Чтобы нырец борт не бил и малые волны снимать. Вы будто никогда корабля не видели.

— Такого — не видел.

— А свой Северный флот видели?

— Двадцать восемь лет.

Семён почесал неповреждённым пальцем за ухом.

— И всё у вас там без маны?

— Всё.

— Врёте.

— Скорее всего, — согласился Андрей. — Тебе же спокойнее.

Часовой кашлянул в коридоре.

Семён выпрямился.

— Посуду через час заберу.

— Чай крепкий?

— Лазаретный.

— Это не ответ.

— Это предупреждение.

Он вышел. Медные полосы вспыхнули за его спиной.

Каша оказалась гречневой, с маслом. Андрей съел всё, вытер хлебом миску и выпил чай, который действительно был не напитком, а коричневой горячей водой. Организм принял еду с жадностью, но после нескольких ложек желудок свело. Пришлось остановиться, подышать и продолжить медленнее.

Пока он ел, гавань жила.

На «Зорком» сыграли дудку. Матросы вытянулись вдоль борта. По сходне сошёл офицер в длинной шинели, за ним двое несли закрытый ящик. У соседнего пирса водолазы в тяжёлых медных шлемах проверяли шланги. Один шланг был обычным, второй состоял из переплетённых серебристых нитей и пульсировал голубым. По рельсам узкой железной дороги прошёл маленький паровоз без трубы: вместо дыма над его котлом висел оранжевый шар, втягивавший пар обратно.

На плацу взвод матросов отрабатывал построение. Команды доносились через закрытое окно плохо, но Андрей различал ритм. «На пле-чо». «К но-ге». Винтовки двигались одновременно. Инструктор обходил строй и один раз ударил ладонью по прикладу, исправляя положение, но людей не бил.

Между казармой и мастерской прошли две женщины в форменных пальто. Одна несла чертёжный тубус, у второй на груди висела сумка с красным крестом. Ни сопровождающих, ни суеты вокруг них. В реальном 1890-м такая картина была бы возможна разве что возле больницы, подумал Андрей. Здесь всё реальное уже требовало оговорки.

Он не знал историю этого мира. Не знал границ, противников, законов, устройства армии, цены денег и даже точного значения слова «мана». Любая привычная мелочь могла оказаться ложным другом. Российская Империя существовала, но это не означало, что она была той самой империей из школьного учебника. Николай IV Кириллович уже делал простой перенос дат бесполезным.

Можно было выдать людям будущее. Революцию, мировые войны, атомную бомбу, распад Союза. Только чьё будущее? Если Нарва закончилась иначе, дальше могло не совпасть ничего.

И зачем выдавать?

Чтобы доказать, что он не сумасшедший? Сведения, которые невозможно проверить ещё десятилетия, доказательством не были. Чтобы помочь России? Какой России — стране, которая его задержала, или людям, говорившим на его языке? Чтобы почувствовать себя важным?

Последний мотив был самым опасным.

Андрей знал мужчин, которые в командировке через неделю начинали считать себя незаменимыми потому, что умели вызвать вертолёт и знали фамилию начальника. Он не собирался превращаться в пророка только потому, что помнил чужой учебник истории.

На подоконнике под сложенным полотенцем лежала газета. Не сегодняшняя: номер за двадцать второе сентября, края испачканы йодом, на первой странице отпечатался круг от кружки. Андрей сначала решил не трогать. Затем взял двумя пальцами и расправил.

«Архангельский северный листок».

Сам факт провинциальной ежедневной газеты ничего не доказывал. Содержание доказывало слишком многое.

Первая колонка сообщала о заседании Городской думы и споре вокруг расширения электрической станции. Купцы не хотели платить за новую линию к рабочей слободе; санитарный совет доказывал, что дым от домашних генераторов увеличивает чахотку. Вторая заметка рассказывала о прибытии из Казани двух вагонов алхимической меди для ремонта Архангельских врат. Ниже шёл биржевой курс рубля к фунту и японской иене. На третьей полосе помещалось объявление: «Требуются женщины грамотные для службы при телеграфно-счётных машинах. Жалованье от тридцати рублей. Сословие значения не имеет, свидетельство благонадёжности обязательно».

Рядом рекламировали домашний оберег от пожара, швейную машину с малым силовым накопителем и средство от облысения, «одобренное тремя магистрами биотической школы».

Последнее наконец звучало по-человечески. В любой эпохе находился человек, готовый продать лысому надежду в красивой бутылке.

Андрей перелистнул страницу.

В международных известиях Франция спорила с Британией из-за африканских врат, Германская империя увеличивала число тяжёлых магов в пограничных корпусах, Япония спустила на воду защищённый крейсер «Асама-но-кадзэ». Корейская нота протестовала против «самовольного прохода русских изыскательских партий» в северных уездах. Редакция отвечала, что Корея сначала должна определить,