Сказки старых переулков - Алексей Котейко

пустые оружейные ящики. Когда весной на подступах к городу готовили оборонительные позиции, в школе помещался вербовочный пункт добровольческого батальона. В гардеробной справа записавшимся выдавали винтовки и патроны, а левую занял под «кабинет» батальонный комиссар.

Васька помнил, как в этом самом «кабинете» горячо спорил с комиссаром их учитель физкультуры. Статный высокий богатырь с пронзительно-голубыми глазами, он ещё в юности раз за разом привозил золотые медали с соревнований юниоров. Учителю прочили олимпийские рекорды и мировую славу, но подвело сердце – и дверь в большой спорт оказалась закрыта. Зато открылась другая, и бывший штангист пришёл в только что построенную школу, добротой и весёлым характером быстро завоевав любовь всей окрестной детворы.

Теперь он отчаянно рвался на фронт. Учителей и спортсменов от призыва освобождала бронь, и комиссар наверняка отказал бы, но в самый разгар спора в школу приехал командир батальона. Выслушав обоих и окинув взглядом взлохмаченного великана, раскрасневшегося от яростной перепалки, командир только усмехнулся и махнул рукой: ладно, мол, воюй. Тогда Васька, вертевшийся на вербовочном пункте вместе с другими мальчишками, видел учителя в последний раз. Со счастливой улыбкой тот закинул на плечо выданную винтовку, приладил на пояс патронташ, подмигнул бывшим ученикам – и вместе с другими добровольцами ушёл по улице на юг, на городскую окраину.

На четвёртом этаже в кабинете географии из углового эркера все окрестности были словно на ладони, только попасть сюда едва ли смог бы кто-то тяжелее мальчишки. Угодившая в школу тяжёлая авиабомба разрушила центральную лестницу, а пожарная, цеплявшаяся за одну из стен снаружи, казалось, вот-вот оторвётся от креплений и рухнет на землю. Впрочем, Ваську это не останавливало, и раз за разом он поднимался на свой наблюдательный пункт, чтобы потом доставить в расположение войск добытые сведения.

В этот раз, однако, долго наблюдать не пришлось. Вскоре после того, как мальчишка устроился в эркере, в дальнем конце улицы появились две цепочки чужих солдат в мышино-серой форме. Двигаясь перебежками от калитки к калитке, с оружием наготове, они обыскивали каждый двор и дом. Ближе к средней части улицы в одной из хат, едва туда вошли солдаты, что-то зашумело, раздалось несколько выстрелов. Мышино-серый, громко крича, кубарем выкатился из распахнутой двери, а в доме ухнуло, и выбитые взрывом гранаты стёкла полетели во все стороны.

Над двором, где взорвали гранату, оседало облачко побелки, из открытой двери потянулся дымный язычок, но Васька этого уже не видел – не дожидаясь, пока солдаты приблизятся, он выскользнул из кабинета, с ловкостью мартышки спустился по шатающейся пожарной лестнице и метнулся через школьный сад. Густая трава щекотала ноги в сандалиях. Мальчишка добежал до стены, выложенной из добротного «царского» кирпича, подпрыгнул, уцепившись за вершину кладки, подтянулся – и соскочил на улицу с другой стороны, чуть не под ноги второму патрулю. Резкий окрик и ударившая в мостовую позади него пуля дали ясно понять, что его заметили. Васька нёсся через улицу, к распахнутой настежь калитке напротив, надеясь затеряться в соседних садах, но прямо в проёме калитки на голову вдруг словно обрушился кузнечный молот, и мир закружился в хороводе сверкающих звёздочек.

Оглушённый ударом приклада и плохо соображающий, мальчик почувствовал, как его за шиворот поднимают с земли и ставят на ноги, а затем услышал вокруг гортанный смех. Голос на чужом языке что-то спросил, выждал немного, и спросил снова. Кто-то отвесил пленнику затрещину, смех стал громче, а повторенный в третий раз вопрос – раздражённее. Щёлкнул затвор винтовки, Ваську прикладом толкнули обратно, к стене школьного сада. Мелькнула почему-то мысль: «Только бы мамка не узнала. Плакать станет…».

Спасение пришло неожиданно. Из одного из дворов ударила автоматная очередь, двое солдат упали, остальные рассыпались в стороны и залегли. В нарастающей перестрелке Васька, метнувшись вдоль улицы, свернул в первую же открытую калитку и оказался перед разрушенным бомбой домом, от которого осталась только половина печи, возвышающаяся над развалинами. Не раздумывая, мальчишка забрался в давно не знавшую огня топку, подтянул, как мог, обломки досок, железа, дранки, закрывая своё убежище…

Совсем близко, в паре дворов правее, взорвалась граната, затем ещё одна, и всё стихло. Снова на улице послышались чужие злые голоса, потом хлопнул одиночный винтовочный выстрел – и теперь уже стихло окончательно.

* * *

Васька ждал, что его вот-вот обнаружат, но минута проходила за минутой, а никто не лез в печку, не выволакивал его наружу грубой рукой, не вёл к кирпичной стене школьного сада. Мальчик сам не заметил, как заснул, и очнулся уже в темноте. Голова болела, подкатывала тошнота. Васька долго лежал неподвижно, боясь пошевелиться, вслушиваясь в стрекотание сверчков, и вылез лишь тогда, когда с удивлением услышал, как где-то в садах затинькал соловей.

На севере чертили по небу лучи прожекторов противовоздушной обороны, далеко-далеко к югу порой раздавались выстрелы, и в паре мест над городом полог ночи приподнимали зарева пожарищ. Мальчишка долго, переминаясь с ноги на ногу, стоял в сырой от вечерней росы траве, и то и дело, затаив дыхание, оглядывал видимую часть улицы сквозь дырочку, оставшуюся в заборе от выпавшего сучка. На улице было пусто и тихо – ни тяжёлых шагов подкованных мышино-серых сапог, ни резких гортанных голосов, говоривших на чужом языке. Наконец, решившись, Васька осторожно выбрался за калитку, и в слабом свете молодого месяца увидел лежащего под стеной школьного сада человека.

Трупы мальчишка уже видел, и они давно перестали его пугать. Но враги никогда не оставляли своих убитых – их всегда хоронили в центральном парке города, превращённом теперь в кладбище – а значит, у стены лежал кто-то свой. Васька подошёл, склонился над телом: потрёпанный свитер, какие обычно носили лыжники; мягкие вельветовые брюки, все в грязи и прорванные на коленях; на поясе – пустые подсумки для винтовки и узкие, длинные – под рожки чужого автомата. Рядом валялась каска. Убитый, высокий и широкоплечий, лежал навзничь, уткнувшись лицом в кирпич стены. Мальчишка, поколебавшись, протянул руку, чуть повернул запрокинутую голову – и тихо охнул.

На узкий серп месяца смотрели остекленевшие и пустые, но всё же до боли знакомые пронзительно-голубые глаза.

* * *

Рабочий день кончился, стройплощадка опустела, а сторож, полагаясь на стаю прикормленных бродячих собак, ушёл спать в вагончик. Далеко за полночь, когда бегущие по небу тучи то и дело скрывали узкий серп молодого месяца, у забора кто-то завозился, отгибая лист железа. Собравшиеся на шум собаки, почуяв знакомый запах и получив целый пакет сосисок, даже не тявкнули. Человек, приглушённо покряхтывая, пролез