Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

— Если… если можно.

Женщина посмотрела на неё — быстро, коротко. Потом кивнула и взялась за иглу. Пальцы у неё были загрубевшие, красные, с трещинами на костяшках — руки человека, который стирает в холодной воде и месит тесто каждый день. Но игла в них летала — точно, уверенно, стежок к стежку.

Беатриче смотрела. Она никогда прежде не видела, как шьют. Нет — видела, наверное, когда-то, в той другой жизни, которую помнила обрывками и не была уверена, что это вообще её воспоминания. Но сейчас смотрела по-настоящему: как игла входит в кожу, как нить протягивается, как пальцы подталкивают её напёрстком, как стежки ложатся ровной строчкой.

Это было… красиво. Нет, не то слово. У неё не было слова для этого. Когда она резала — было быстро, было правильно, нож входил и выходил и это тоже можно было назвать красивым, наверное. Но она не умела чинить, она умела только ломать. Или убивать. Убивать и ломать — легко, а вот чинить…

Беатриче смотрела как вещь, которая была порвана — становилась целой. Край сходился с краем, нить стягивала разрез, и перевязь снова становилась перевязью.

Можно чинить вещи, подумала она. Можно делать сломанное — целым. Почему-то эта мысль показалась ей важной.

— Ты шила раньше? — спросила женщина, не поднимая головы.

— Нет.

— А мать не учила?

Беатриче помолчала. Мать. У Беатриче Гримани была мать? Наверное. У всех людей есть матери. Но человек ли она? Только Лео Штилл знает ответ на этот вопрос.

— Нет, — сказала она.

— Ну ничего, научишься ещё. Дело нехитрое. Главное — стежок ровный класть и не торопиться. Торопливая игла — кривой шов.

Влада шила. Беатриче смотрела. За окном сын стучал по деревяшке — мерно, ритмично, стук-стук-стук. В печи потрескивали угли. Пахло травяным отваром и сухой соломой. Мухи гудели под потолком, золотые в полосе солнечного света из маленького окошка.

Ей было хорошо. Обычно мир вокруг неё был либо опасным, либо пустым. Дороги, леса, канавы, тела, кровь, грязь. Иногда — кабаки, где было шумно и пахло кислым пивом. Иногда — ночное небо, в которое она смотрела, лёжа на спине и пытаясь понять зачем она здесь.

А тут — стук-стук-стук. Мухи гудят. Игла летает. Женщина что-то бормочет себе под нос, то ли песню, то ли молитву. И ей не нужно никого убивать, не нужно вставать и идти, не нужно оглядываться. Можно просто сидеть.

Она не знала, как это называется. Покой? Нет, слишком громкое слово. Передышка, может быть.

— Готово, — сказала Влада, перекусив нить зубами. — Погляди-ка.

Она протянула перевязь. Беатриче взяла, осмотрела. Швы были аккуратные, плотные, шерстяная нить почти не выделялась на тёмной коже. Два разреза стянуты, края ровные.

— Шерстяная-то нить протрётся, — повторила Влада. — При случае перешей льняной. Или конопляной — та вообще вечная.

— Спасибо, — сказала Беатриче.

Слово вышло странным. Она редко его говорила. Кому — спасибо? Тем, кого она убивала? Мрачному Кормчему, который выбрасывал её обратно? Она попробовала вспомнить, когда говорила его в последний раз. Не вспомнила.

— Да ну, какое спасибо, — махнула рукой Влада. — Дело-то на две затяжки. Ты лучше поешь как следует, бледная вон, как полотно. Вечером муж вернётся, может, зайца принесёт. Оставайся на ночь, а? Утром дальше пойдёшь, на свежую голову. Одной-то по дорогам нынче — страсть. Подожди пока купцы по дороге пойдут, с караваном торговым да с охраной какой-никакой… али вон с наемниками, что с красными киверами. Они наглые и бесстыжие, но девок не забижают, могут конечно там непристойности предлагать, но рукам волю не дают.

— Красные кивера?

— «Алые Клинки» вроде… вечно в красном и всегда пьяные и песни горланят. — откликается Влада: — завтра обязательно кто-нибудь по дороге пройдет, тракт-то оживленный, Серебряный Город рядом. Вот с ними и пойдешь, все безопаснее.

Беатриче посмотрела на неё. Влада стояла у стола, убирая иглу в деревянную коробочку. Обычная женщина. Немолодая, нестарая. Муж в лесу, сын во дворе. Война под боком, мяса нет два месяца. И она зовёт незнакомку, у которой ножи на столе и кровь на рубашке — переночевать. Кормит хлебом, когда самой есть нечего. Чинит чужую перевязь, которая явно не для вышивания предназначена.

Зачем? Какая ей от этого выгода?

— Зачем ты мне помогаешь? — спросила Беатриче.

Влада посмотрела на неё так, будто вопрос был на чужом языке.

— Как зачем? Ты ж одна, доченька. Негоже одной-то.

Негоже одной. Беатриче повертела эти слова в голове, как вертела глаз на ладони — так же внимательно, так же непонимающе. Негоже. Значит — неправильно. Значит — быть одной неправильно. Люди так считают. Люди помогают друг другу, потому что… потому что негоже одной.

— Я останусь, — сказала она. — На одну ночь.

Влада улыбнулась, и морщинки разбежались от глаз к вискам — мелкие, тёплые.

Вечером пришёл муж. Зайца не принёс — принёс двух рябчиков и пучок черемши. Был невысокий, жилистый, молчаливый. Посмотрел на Беатриче, на ножи на столе, на жену. Влада сказала что-то ему тихо, у печи. Он кивнул.

Ужинали вчетвером. Рябчики, каша, хлеб. Сын ел жадно, быстро, наклонившись над миской. Муж — молча, основательно. Влада подкладывала всем и не ела сама, пока не убедилась, что остальные сыты.

Беатриче ела медленно. Рябчик был жёсткий, пересоленный, черемша горчила. Но это было… она опять не нашла слова. Не вкусно. Вкус она различала плохо, ещё одна странность, о которой старалась не думать. Это было — правильно, может быть. Сидеть за столом, где четверо, и есть из общей миски, и слышать, как потрескивает лучина, как муж говорит Владе что-то про ручей и ловушки, как сын тихо смеётся.

— Ты идёшь куда? — спросил муж. Первые слова, обращённые к ней за вечер.

— На юго-запад. Ищу человека.

— Мужа? — спросила Влада.

Беатриче подумала.

— Нет, — сказала она. — Не мужа. Того, кто мне должен. — Потом подумала ещё. — Он научил меня всему. А потом… потом оставил совсем одну.

Влада и её муж переглянулись. На их лицах промелькнуло что-то — понимание, жалость, может быть. Они решили, что знают эту историю. Девушка, которую бросил мужчина, старая история с грустным концом.

Спать её уложили на лавке у печи, накрыли овчиной. Лавка была жёсткая, овчина пахла дымом и собакой, хотя собаки в доме не