Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

доходили как сквозь толщу воды. Верди что-то говорил — она видела, как шевелятся его губы, но слова не складывались в предложения. Агнесса тронула её за локоть — она отдёрнула руку, прижала кулак с пластиной к груди. Как ребёнок, которому дали игрушку, и он боится, что отберут.

— Сядь за стол, — сказал Верди. Не приказал. Сказал. Голос был будничный, без нажима, так говорят «передай соль» или «закрой дверь». — Агнесса, там вино в кувшине, налей ей.

Элеонора села за стол. Стул скрипнул под ней. Она разжала кулак, посмотрела на пластину — тонкий серебряный прямоугольник с рунами, тёплый от её ладони. Сжала снова.

Агнесса поставила перед ней глиняную кружку с вином. Красное, густое, пахнущее чабрецом и чем-то ещё — корицей? Элеонора смотрела на кружку и не могла заставить себя разжать пальцы. Если она выпустит пластину — хоть на секунду — её заберут. Обязательно заберут.

— Пей, — сказала Агнесса. — Там не отрава.

— Я… — голос сел. Она кашлянула. — Я не могу…

Она не договорила. Посмотрела на свой кулак, на пластину, торчащую между побелевших пальцев. Агнесса проследила за её взглядом. Поняла.

— Держи. Возьми кубок другой рукой.

Элеонора взяла кубок левой. Рука тряслась — вино плеснуло через край, потекло по пальцам. Она сделала глоток. Тепло прокатилось по горлу, упало в пустой желудок. Она вспомнила, что не ела с утра. Или со вчера? Дни путались.

Верди тем временем расстелил на столе карту. Большую, подробную, с пометками тушью. Придавил углы — чернильницей, кинжалом, свечой и куском хлеба. Хлеб был свежий, она чувствовала запах. Желудок сжался.

— Ешь, — Верди кивнул на хлеб. Потом, не дожидаясь ответа, отломил кусок и положил перед ней, рядом с кружкой. Так же буднично, как расстилал карту. Без церемоний, без участливых взглядов. Как будто кормить арестованных магистров за своим столом — обычное дело.

Элеонора откусила хлеб. Жевала медленно, правый кулак с пластиной по-прежнему прижат к груди.

— Нам нужно поговорить о твоём бывшем ученике, — сказал Верди, склоняясь над картой. — Леонардо Штилл. Но сперва — контекст. Мать Агнесса, расскажи ей про Стеклянную Пустошь. Я добавлю, где нужно.

Агнесса кивнула. Заговорила — размеренно, чётко, как человек привыкший докладывать.

— Три месяца назад я завершила преследование менталиста по имени Северин Тремальо. Школа Мораны, ментальная магия, иллюзии, матерый гад. Мы настигли его за морем, у Стеклянной Пустоши. Он провёл ритуал с похищенными мощами Святой Бернарды. Называл их Истинное Дитя.

Элеонора слушала. Слова проходили сквозь неё, как свет через мутное стекло — она улавливала отдельные фрагменты, но целое не складывалось. Истинное Дитя. Ритуал. Стеклянная Пустошь. Она кивала, потому что от неё ожидали кивков. Отпила ещё вина. Тепло расползалось по телу, но внутри по-прежнему было холодно и пусто.

Пластина в кулаке. Тёплая. Настоящая.

— … демоны объединились в Легионы, — продолжала Агнесса. — Мы потеряли половину бойцов. Тогда некромант, некий Леонардо Штилл — поднял мёртвых и переломил ход боя. Фактически спас нас всех.

Лео, подумала Элеонора. Автоматически, без эмоций, как записала бы факт в лабораторный журнал. Лео поднял мёртвых в бою с демонами. Сколько? Много, если половина центурии полегла. Это Третий Круг некромантии, минимум. Скорее выше. Мальчик вырос. Наверное, она должна чувствовать радость. Она ничего не чувствовала.

— … тело Святой Бернарды с алтаря исчезло, — говорила Агнесса. — Северин перед смертью утверждал, что ритуал завершён. Штилл ушёл и забрал с собой девушку, некую Беатриче Гримани.

Беатриче. Элеонора нахмурилась. Кто это такая? У Лео была одна девушка на уме — Алисия. Больше никого, никогда — никого. Кто такая Беатриче?

— Постулианская Ересь, — вступил Верди, ткнув пальцем в карту. — Древний трактат, уничтоженный Конгрегацией. Я читал копию в библиотеке герцога Моравского. Там описано существо — Истинное Дитя. Сгусток магии в человеческом облике. Неподвластно смерти. Способно менять форму. Его миссия — подать сигнал Древним, что пора возвращаться.

— Древние, — повторила Элеонора. Слово вышло плоским, безжизненным. Она понимала, что должна задавать вопросы, что это важно, может быть, самое важное из всего что она слышала в жизни. Но между ней и этими словами стояла стена — толстая, ватная, непроницаемая.

По эту сторону было только одно — серебряная пластина в правом кулаке.

— Магистр, — голос Верди. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — не с раздражением, не с нетерпением. С чем-то похожим на усталое понимание. — Ты не слышишь ни слова из того, что мы говорим.

— Слышу, — соврала она. — Древние. Истинное Дитя. Беатриче Гримани.

— Ты слышишь слова. Но не понимаешь.

Она промолчала. Отпила вина. Взяв кубок левой рукой.

Верди выпрямился. Посмотрел на Агнессу. Та едва заметно качнула головой — погоди, не дави.

Он вздохнул. Отошёл от стола. Вернулся с ещё одним куском хлеба и ломтем сыра. Положил рядом с кружкой.

— Ешь, — сказал снова. — Завтра поговорим.

— Завтра? — Элеонора подняла голову.

— Завтра, — повторил Верди. — Мать Агнесса проводит тебя. Для тебя подготовлена отдельная палатка. С магическим замком, который запирается изнутри. — он помолчал, подбирая слова: — Выспись. Поешь как следует. Утром поговорим.

Замок. Изнутри. Элеонора посмотрела на пластину в кулаке. Потом на хлеб и сыр. Потом на Верди, который уже отвернулся к карте и водил по ней пальцем, бормоча что-то про маршрут.

Она не заплакала. Она не могла заплакать — потому что если начнёт, то не остановится, а она не будет плакать при них, ни при ком не будет. Но что-то внутри сдвинулось. Маленькая трещина в стене, крохотная, почти незаметная.

Замок. Изнутри. И пластина — в её руках.

Агнесса встала. Тронула её за плечо — осторожно, едва касаясь.

— Пойдём, девочка.

Элеонора поднялась. Ноги держали плохо, но она заставила себя идти ровно. Спина прямая. Кулак с пластиной прижат к груди. В другой руке — кусок хлеба с сыром, который она забрала со стола машинально, не думая.

У выхода из шатра она остановилась. Обернулась.

— Квестор.

Верди поднял голову от карты.

— Спасибо за вино, — сказала она. И вышла.

Агнесса шла рядом, чуть сбоку. Молча. Лагерь жил вечерней жизнью — горели костры, пахло кашей, кто-то смеялся, кто-то ругался, лошади фыркали на привязи. Обычные звуки обычного военного лагеря. Раньше эти звуки означали одно — рабочий день закончился, завтра будет новый, такой же. Сегодня они означали