Федька Волчок 2 - Юрий Лермонтович Шиляев

Что за интеллигентская манера перескакивать с темы на тему? Мы с Петром Бернгардовичем не успели разрешить один вопрос, а вы уж предлагаете совершенно другой. Не хорошо-с… Что будет с партией? — поставил он вопрос ребром.

— Да мы его уж давно решили, Иван Ильич, — тут же вскочил Струве. — Нет у нас предпосылок для партии. Сначала нам нужно широкое движение, из которого потом вырастет партия. Что такое партия и для чего она нужна? Исключительно, смею заметить, она нужна для работы в Парламенте. Вы вот скажите мне, Владимир Афанасьевич, где наш отечественный Парламент? Где⁈ Вы его видите? У нас самодержавие. И, смею напомнить, что Государь Император наш, Николай Александрович, категорически против того, чтобы разделить власть с кем бы то ни было.

— Вы же Петр Бернгардович написали «Манифест для социал-демократов»? — поддел Струве Петрункевич. — А тут не хотите делом заняться, написать такой же манифест для «Союза освобождения».

— Да не хочу, — продолжал кипятиться Струве. — Манифест для социал-демократов написал потому, что это — партия рабочих! И мне это ничем не грозило, потому что социализм — неизбежный результат объективного процесса экономического развития. Но мне это не внушает никаких надежд. Россия отстает от остального мира. Чтобы развился социализм, нам нужно идти на выучку к капиталистом. А у нас даже капитализм еще не развился. Рано, господа, рано создавать партию!

— Всё господа, — поднял руки Набоков, — на правах хозяина дома я предлагаю закончить обсуждение наших разногласий перейти к общению по интересам. Если есть желающие можно продолжить дебаты об организационных принципах в частном порядке.

Никто не возразил, и я понимал их, прекрасно зная, как любят «позаседать и поговорить» либералы. Петрункевич тут же схватил Струве за пуговицу и начал что-то страстно говорить ему. Струве тихо пытался отодвинуться от «нервического» подальше, но, видимо, жалел пуговицу.

Я встал из-за стола и прошел поприветствовать Бадмаева. Но к Петру Александровичу было не пробиться, его тут же окружили человек шесть.

Ко мне подошел тот самый, кряжистый с медвежьим взглядом.

— Позвольте представиться: Обручев Владимир Афанасьевич. А мы с вами, некоторым образом, коллеги и земляки. Я ведь тоже в Горном институте учился, а сейчас вот живу в славном городе Томске. Да и в экспедициях был примерно в тех же местах, что и вы, — он говорил вроде бы благожелательно, но смотрел изучающе, и даже, будто с каким-то дальним прицелом. — Слышал, что вы, Федор Владимирович, к двадцать одному году станете весьма состоятельным человеком? Не откроете ли мне, по секрету и взаимному уважению, к какому варианту направления железной дороге склоняется господин Рукавишников?

— Рад знакомству, — я вернул поклон и ответил с тем же «прицелом» в глазах:

— Слышал, вас очень большие аппетиты в отношении Кузбасского кокса. И тема настолько востребованная, что соединить наши интересы было бы хорошим решением. Но, как вы понимаете, я не имею права ни принимать решения, и распоряжаться имуществом, до полного совершеннолетия. А это еще два года, — ответил ему. — Но вы можете нанести визит Ивану Васильевичу и обстоятельно изложить ему свои мысли и планы. Я предупрежу о том, что пригласил вас завтра к обеду.

— А вы не обдумывали, что можно рассмотреть проекты строительства на оба варианта? Затратно — да, рискованно — да, но в случае завершения строительства это будет колоссальный рывок, — Обручев посмотрел за мою спину и быстро откланялся.

Я обернулся. В мою сторону направлялся Набоков с той самой, большеногой барышней под руку.

— Федор, пройдемте в салон, Елена Ивановна очень ждет вас. И позволь представить тебе Лиззи, — я хотел поцеловать ей руку, как того требовали приличия, но девушка протянула руку по-английски, для рукопожатия.

— Я против всех этих феодальных условностей, — сообщила она. — Мужчина и женщина не богом данные муж и жена, а сотрудники в лаборатории природы!

Ого, от этого заявления опешил и я, и, надо сказать, Набоков. Он кашлянул, стараясь не показать, как он шокирован.

Дом Набоковых на Большой Морской был просторен, но очень продуман. Мой дед, Иван Васильевич, строил его для себя и даже сейчас отпечаток его личности ощущался на внутреннем убранстве дома. Хотя, нужно отметить, что Елена Ивановна и Владимир Дмитриевич обустроили его в духе модных веяний.

На первом этаже была обустроена телефонная комната — большое новшество для этого времени. Рядом курительная комната, смежная с кабинетской комнатой. Библиотека занимала большую часть первого этажа. К ней примыкал салон. От библиотеки до салона идти метров десять, но за это время наша спутница, как говорили в моем времени, успела вынести нам мозг.

— Прошу вас, — Набоков открыл дверь салона и, пропустив гостью первой, закатил глаза к потолку.

Елена Ивановна, моя дражайшая тетушка, встала, увидев нашу спутницу.

— Елизавета Павловна, рада вашему визиту, — она раскинула руки и хотела поцеловать гостью в щеку.

Но Елизавета Павловна отшатнулась, а Набоков, прежде чем гостья ляпнет что-нибудь в стиле суфражисток, феминисток и бесстужевок, поспешил вмешаться:

— Елизавета Павловна Рябушинская — барышня прогрессивных взглядов, — сообщил он супруге.

— Наслышана о ваших экзерисах, — она улыбнулась. — Понимаю, очень понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — резко ответила гостья. — Это именно экзерсис в целях воспитать в феодальном обществе почтительное уважение к женщине труженице! Впрочем нет, почтения им не нужно. Но вот уважения мы требуем! И все простые женщины будут свободны и равны с такими как вы! — она развернулась и тут же наткнулась на Настю, которая ввела в салон Володеньку.

— Прошу прощения, — Настя едва успела оттолкнуть сына Набокова из-под ног гостьи.

— Елена Ивановна, как вы плохо воспитываете свою прислугу! Их надо пороть за такие промахи на конюшне! — Лиззи фыркнула и вышла из салона.

— Ряд чудных перемен прелестного лица, — иронично изогнув бровь, процитировал Набоков.

Елена Ивановна, глядя на такое вопиющее — как ни крути — хамство, строго посмотрела на мужа.

— Как она вообще к нам попала? — сердито спросила она.

— Пришла вместе с князем Шаховским на собрание. Дмитрий Иванович покровительствует таким… — Набоков замялся, пытаясь подобрать подходящее слово, но я его опередил.

— Прелесть ах какая дурочка, — ответил я цитатой из какой-то переписки Тургенева.

Настя взглянула на меня с грозовой поволокой в глазах и вышла. Я тоже откланялся, поспешив догнать ее.

Но вместо