Московское небо - Константин Градов

— Знаю.

Я выпил половину, отдал. Полез в кабину.

В воздухе было то, чему я не научился привыкать в первый месяц мороза и научился во втором. Палец на секторе газа в перчатке шёл с задержкой; стекло фонаря тянуло иней изнутри, если я забывался и дышал в него; горизонт читался не по линии, а по чуть более плотной полосе.

Колонна нашлась под облаком у Пешек. Грузовики с тентами в инее, два полугусеничных в голове. Я опустил машину на сто пятьдесят, увидел чёрные точки у крайних кузовов — люди вокруг моторов, не на ходу. Команда:

— Двадцать второй, не растягивайся.

— Не растягиваюсь.

Первый проход. РС-82 у головы колонны, головной полугусеничный задымился сразу, второй — нет. Зенитка ударила слева, трасса прошла выше; мы шли низко. Я ушёл правым кругом. Второй проход. ВЯ-23 в кузова: один борт целиком, из открытого что-то полетело вбок. Третьего захода я не дал.

— Круг. Правый. Уходим.

Все собрались за двести метров. Прикрытие в высокой точке без захода в наш слой. Морозов на правом борту:

— Командир, у меня по левой плоскости два. Не тяжёлые.

— Дотянешь?

— Дотяну.

Возврат тяжёлой колонной — четвёрка, потом пара Гладкова. Когда я выбирался из кабины, на правой ладони была тонкая корка инея от штурвала. Прокопенко подал кружку — другую, не ту.

— Дыра у Морозова, — сказал я. — Слева.

— Видел. Заварю.

Беляев на разборе вечером сидел в углу, у стены, не у стола. Я докладывал стоя. Захаров за моим плечом. Беляев кивнул один раз на «отворот после второго». Не спросил.

2.

Двадцать шестого не вернулся ведомый Иващенко. Третья эскадрилья ходила на Деденёво, я их в воздухе не видел. На вечернем разборе Иващенко говорил коротко, как всегда, по-полтавски глуше согласных: вошли в туман в долине, потеряли визуальный контакт, обратно — пятеро. Без подробностей. Бурцев записал. В журнале полётов в этот день была короткая строка, которую я увидел случайно: «Лейтенант Свиридов. Не вернулся. Цель — Деденёво». Я его в столовой видел два раза и оба раза не запомнил по лицу.

Двадцать седьмого утром в эфире у меня в наушниках треснуло, и Трофимов из штабной голосом, который я раньше у него не слышал — сухим в обе стороны, не только наружу, — сказал:

— Идут к Яхроме. Канал.

Полк работал по плацдарму. Лёд канала виделся с воздуха длинной чёрной полосой — прямая рана в снегу, чужая и точная. Не как речка, у которой берег ходит. Канал шёл прямо, как чертёж.

По обе стороны этой прямой лежал снег, и снег был одинаковый. От этого становилось хуже: никакой естественной границы видно не было. Только чёрная прорезь льда, два берега и тёмные точки на них — то ли подбитая техника, то ли люди, разобрать было нельзя. С такой высоты нельзя было сказать и того, кто уже на каком берегу.

Лёд был не белый — серо-чёрный, побитый. По нему ходили тени от разрывов, и разрывы вставали снегом с обеих сторон одинаково; в первую секунду с воздуха нельзя было определить, чьё попадание. Я шёл вдоль канала ровно, не пересекая. Линия фронта под крылом переставала быть линией фронта в учебном смысле: она была одна — канал, и больше ничего. За ним лежало то, что вчера ещё было нашим тылом. Работать приходилось по тылу.

Я опустил машину на двести. РС-82 пара за парой по восточному берегу, ВЯ-23 — по ближнему откосу. Зенитка била густо с обеих сторон. Я не считал заходов. Считал отвороты.

Когда мы вернулись, я первый раз за полтора месяца подумал, что если они стоят на канале — Москва видна из их биноклей. Не справка из будущего. Рабочая оценка лётчика, который видел, на каком расстоянии открывается с трёхсот метров.

Двадцать восьмого вечером Бурцев вошёл и сказал:

— Яхрому отбили.

Гладков, который весь день сидел молча, не достал ничего из чехла за обедом, не достал и после ужина, — теперь полез под нары, вытащил гармонь, провёл пальцем по меху сверху, не снимая чехла. Постоял. Положил обратно.

Этот жест стал у него вместо музыки.

Двадцать девятого я остался в землянке один на час — старшина прибрал постели, печка прогорела до углей. Я разровнял на планшете лист из ученической тетрадки в косую сеточку. Бумага была та же, что у Тани, я взял пачку у Дуси, у неё в подсобке стояла. Перо в нагрудном, чернильница на столе, в обёртке из ветоши, чтобы не замёрзла.

'Танька, здравствуй.

Бумага догнала меня позже, чем хотелось бы. Поздравляю тебя с пятнадцатью. Это уже много. Береги маму и себя.

Я цел. Полк цел.

Алёша'.

Я положил перо. Посмотрел на «Алёша» в конце. Слово сидело на бумаге плотно, как чужое. Чужое теперь по-другому, чем летом. Тогда — потому что чужое. Сейчас — потому что слишком крепко прижилось.

«Бумага догнала меня позже, чем хотелось бы», — я перечитал, не стал переписывать. Формула пришла откуда-то от Трофимова, из позавчерашнего вечера. С приказа сходила в письмо без сопротивления.

Запечатал. Конверт надписал, положил на угол стола Бурцеву.

Снаружи начало мести низом — снег пошёл сухим, лёг по протоптанной дорожке от землянки к стоянке узкой полосой. Я не вышел курить. Дым по такому холоду горло резал больше, чем грел.

3.

Тридцатое было воскресеньем. Утро началось с того, что Бурцев вошёл с лампой. Лампу он держал в левой руке, чуть впереди, как ходят по землянке, когда не верят, что хватит общего света. На столе у нас керосинка горела на половину фитиля, не справлялась.

— Красную Поляну взяли, — сказал Бурцев. — Тридцать километров от центра.

Молчание было плотным, как мороз снаружи. Никто не двинулся. Захаров медленно поставил кружку на стол, не выпустив. Резников — сидел у дальнего стола, ладонь на тетради, не закрыл. Гладков смотрел в печку.

В дверь приоткрылся Прокопенко. Шапку он снял ещё в сенях, держал в руке. Услышал. Постоял. Шапку не надел, повернулся, вышел.

Бурцев поставил лампу на угол стола.

— Брифинг через двадцать, — сказал. Голос его, как и накануне, был сухой в обе стороны.

В штабной палец Трофимова стоял на Красной Поляне; от Красной Поляны до Кремля — серый карандашный отрезок и числа: «27 км». Цифра была дана не для нас — она просто стояла на карте.

— Два прохода,