Московское небо - Константин Градов

На стоянке он принял меня без слов. Поднял ладонь, увидел иней на правой моей перчатке, повёл по нему пальцем без перчатки, сбил. Захаров стоял рядом, у своей машины, и шевелил пальцами в перчатке — отогревал. Я отдал шлемофон Хрущу, прошёл к Тихонову. Прокопенко уже был у его машины, смотрел на крыло. «Заварю», — сказал он.

— Григорий Тарасович, — сказал я ему через плечо. — Они оставили дорогу.

Он промолчал. Потом повёл правой по моему рукаву, сбил с него корку инея и пошёл к Тихонову. Я постоял, глядя ему вслед. Он не оглянулся.

Обер-лейтенант Вернер Фосс стоял в темноте у капонира и смотрел, как механик качает головой.

Мотор «Фридриха» не пошёл с первой попытки и не пошёл со второй. Холод стоял у земли плотный, серый, без ветра. Фосс держал руки в карманах меховой куртки. Под воротник он с вечера завёл шёлковый шарф — серый, в тонкую тёмную полоску. Шарф был мамин. Он не помнил, когда она ему его дала, помнил, что в Гамбурге, что в передней, что Mutter сказала: «Под воротник, не на шею». Он завёл его под воротник три года назад и носил с тех пор. Шарф ещё был как новый.

Соседний капонир был пустой. Утром его не покрыли брезентом, потому что нечем было покрывать. Гюнтер не вернулся вчера к шестнадцати ноль-ноль. К двадцати его уже не ждали. Стояночный знак с буквой G на щите стоял боком, занесённый снегом.

— Будет, — сказал механик по-немецки, очень коротко, и качнул лампу.

Фосс кивнул. Он закурил «Юно». Дым вышел изо рта и почти сразу замёрз, перестал быть дымом. Приказ на сегодня лежал в кармане кителя — патрулирование квадрата, на запад от старой линии. На запад. Фосс докурил, втоптал окурок в снег каблуком. Каблук вошёл в наст до твёрдого. Фосс вынул руки из карманов и сразу сунул их обратно — себе под мышки, накрест.

Радио в землянке говорило вечером тише обычного, и слышали его внимательнее, чем обычно. Голос диктора сказал то, что мы уже знали к обеду: что в Рогачёве сегодня стоят наши, что освобождены такие-то и такие-то населённые пункты. Список был не длинный, но и не из одного слова. Я расслышал «Льялово», потом «Каменка», ещё что-то на «-щё», третье название куда-то улетело — мысли сошлись на одном из утренних направлений, и я перестал слушать. Гладков сидел у печки, смотрел в неё, не на радио. Дроздов писал что-то в углу, но не на лист — на полях газеты. Я не подсматривал.

Бурцев вошёл, не снимая полушубка, прошёл к столу, положил две папки на угол. Папки полежали, и он сказал, не глядя ни на кого:

— Слух прошёл. Беляева, говорят, заберут. На повышение, в другую часть.

Он сказал это коротко, без интонации, и не сел. Сел бы — пришлось бы что-то добавить. Он не добавил. Постоял у стола, посмотрел на свои папки и пошёл обратно к двери.

— Точно? — спросил Гладков от печки, не повернувшись.

— Слух, — сказал Бурцев и вышел.

Никто ничего не сказал после этого. У слухов в полку была своя шкала. Бывал слух из санчасти — этот часто оказывался ничем. Бывал слух «по соседям» — тот, который ничей. Бурцев нёс из штабной — иначе бы не заглянул. Это была не сплетня — это был тихий голос комиссара, не отдающий приказа, но сообщающий, что приказ уже где-то лежит.

Гладков сидел, смотрел в огонь. Резников держал карандаш над бумагой, не двигаясь. Захаров продолжил мотать носок, который начал мотать ещё до Бурцева. Я встал, надел полушубок и пошёл к двери. На пороге обернулся — гармонь у Гладкова на полке лежала всё там же, неподвижно, корпусом ко мне. Я закрыл за собой.

Стоянка семёрки лежала в синем морозном свете. Луна была на ущербе, висела низко, не грела ничего, как не грело белое солнце четыре дня назад. Прокопенко был у машины. Я ждал его там увидеть и увидел. В правой руке у него была серая тряпка, он водил ею по стволу ВЯ-23. Перчатка на левой, без двух пальцев, придерживала ствол снизу.

— Григорий Тарасович.

— Командир.

Я постоял рядом. Он работал, не оборачивался.

— На сегодня всё, — сказал он. — Завтра в полпятого подниму.

— Хорошо.

Помолчали. Где-то у землянки фельдшера хлопнула дверь, потом другая. Шаги по снегу удалялись, не сюда.

— Григорий Тарасович, — сказал я. — Слышали, что Бурцев сказал?

— Слышал.

— Что думаете?

Прокопенко прошёлся тряпкой по стволу ещё дважды, потом сложил тряпку вчетверо и убрал в карман ватника. Подумал. Сказал не сразу.

— Думаю, у меня семёрка к завтрашнему готова, командир. Остальное — не моё.

И это было всё, что он мог сегодня. Тридцатого, когда взяли Красную Поляну, он стоял с шапкой в руке у нашей двери и не входил. Сегодня он не стоял у двери — он был у машины. Расстояние от двери землянки до стоянки семёрки было невелико, шагов сорок. Эти сорок шагов были ему сейчас по силам, а дальше — нет.

Я обошёл машину справа, поднырнул под крыло. Лыжа стояла на укатанной площадке, дерево по верху темнее, по бокам в инее. Я снял правую перчатку и положил ладонь на лыжу — туда, где сверху ровно.

Дерево было холоднее металла. И не отозвалось ничем — ни холодом, который ждёшь, ни звоном под пальцами, ни той тонкой сыростью, которая бывает на смазке. На лыже под моей ладонью остался тёмный след, и сразу, на моих глазах, он начал светлеть морозом. Я смотрел, как он светлеет. Когда он стал почти не виден, я убрал руку.

Прокопенко за плоскостью продолжал тереть тряпкой. В землянке у Гладкова, наверное, уже достали гармонь и не стали играть. Письмо Дроздова матери лежало в его внутреннем кармане шестые сутки.

Над нами шли резервы с востока — теперь я знал, что это они, и шли они сегодня уже не мимо. Шли туда, куда утром я опускал семёрку на двести, и туда, где машины на дороге стояли носами на запад. Я почувствовал это в правой ладони — раньше, чем понял.

Я надел перчатку.

— До завтра, Григорий Тарасович.

— До завтра, командир.

Глава 13

Десятого декабря мы шли на Истру.

Снег