Московское небо - Константин Градов

Я дошёл до выхода. На пороге услышал у себя за спиной: «…Соколов как командир пары — что?» — голос Кошкина, ровный. Что ответил Бурцев, я не дослушал. Дверь закрылась за мной.

Снег у штабной был утоптан до твёрдой плёнки, под ней скрипело глухо. Я пошёл к нашей землянке через стоянки. У семёрки Прокопенко наматывал на лопасть какую-то тряпицу — что-то с маслом. На меня не посмотрел.

В землянке у нас Гладков сидел у печки и резал из щепы что-то ни для чего. Захаров и Морозов разбирали свои наручные часы — общая мода последней недели, всё стало замерзать на холоде, и стрелки уходили задом.

— Чего там? — спросил Гладков, не поворачивая головы.

— Ничего особенного, — сказал я. — Майор Кошкин. Врио до возвращения Трофимова.

— Какой он?

Я постоял у двери. Снимал шинель медленно.

— Не Беляев, — сказал я.

Гладков положил щепу. Захаров поднял голову и тут же её опустил. Морозов продолжал крутить маленькое колёсико.

— Жорка, — сказал я. — После Нового года — пары не разрывать. Это будет жёстче, чем при Беляеве.

— Понял, — сказал Гладков.

Больше об этом я не говорил.

Двадцать девятого вечером Дуся принесла почту. Брезентовый чувал; в нём — пять конвертов на полк, два — на нашу землянку. Один мне.

— И вот ещё, лейтенант, — она протянула второй, отдельно. — Это тоже Вам. Из тыла.

Я взял оба и сел к печке. Гармонь стояла у стены, прислонённая правым углом к печной кладке. Гладков на неё смотрел давно. С шестнадцатого декабря ни разу не растягивал.

Сегодня растянул. Тихо, короткими пробами — нота, пауза, нота, пауза. Не мелодия, а проверка, идёт ли воздух. На пятой пробе пошло; он сел осторожнее, развернул мех шире и заиграл что-то очень негромкое, такое, что у нас одни звали «Под крылом», а другие — «Не помню как». Захаров поднял голову, потом опустил.

Я открыл первый конверт перочинным ножом.

Письмо Тани было от восемнадцатого декабря. Истёртое на сгибах — значит, шло около десяти дней, что для декабря сорок первого было прилично. Бумага серая, ученическая, но почерк ровнее прежнего. И впервые на сгибе сверху — не «Танька», а «Лёша». Под уголком: «Здравствуй, Лёша.»

Дальше шла её обычная пометка о школе и о санях, которые наконец заработали по селу. Потом — про маму. «Мама в среду села на кровати и сидела долго. Потом легла, но это уже было по-другому. Папа сказал, что хорошо. Я тоже думаю, что хорошо.»

Я перечитал две строки два раза.

Дальше — про шерсть. Она вязала с другими школьницами носки и шарфы на фронт. Шерсть распускали из старых маминых платков. Один шарф они послали в Подольск, но потом сказали, что не дошло; Таня писала это спокойно, без жалобы.

В углу — четыре строки про Новый год. Будут ёлку. Будут картошку. Папа сказал, что пригласит соседку с ребёнком — у её мужа письмо последнее было в августе. Таня пишет: «Поздравляю тебя, Лёша. Чтоб ты был живой.»

И отдельным росчерком — другим карандашом, чёрным, нажав сильнее: «Целую. Твоя сестра.» Подпись внизу — «Таня». Без «-ки».

Я держал письмо в руках долго. Гармонь Гладкова шла ровно, не громко.

Второй конверт был серый, военно-полевой; на обороте — её аккуратная инициальная подпись «В.», без обратного адреса. Я открыл.

Четыре строки.

Здравствуйте. В палатах спрашивали про Можайск. Я сказала, что не знаю. Поздравляю с наступающим. Не мёрзните. В.

Я подержал бумагу за уголок, дал ей подсохнуть на ладони — пальцы у меня были холоднее воздуха в землянке. Сложил вчетверо. Убрал в нагрудный.

В нагрудном уже не хватало места: кисет, тетрадка, старые письма, осколок, листок с Большой Полянкой. Бумага к бумаге, железо к бумаге, и всё это почему-то лежало плотнее, чем стоило, и ближе к сердцу, чем положено вещам.

Письмо Тане я писал на колене, у керосинки. Бумаги не нашёл и оторвал оборот использованной полётной карты с моим штампом «исп».

«Здравствуй, Танька».

Поглядел на слово. Зачеркнул «-ка» одной чертой, дописал сверху: «Таня».

Дальше — короткое. Я живой. Я в полку. У нас тут зима настоящая, давно такого мороза не помню. Спасибо за варежки, что присылала в ноябре, — они в работе. Очень рад, что мама села на кровати. Передай ей поцелуй. И отцу. Шерсть из платков — пусть будет.

В конце — про Новый год. «Я с вами буду думать о вас в полночь. Не плачь, Таня, если что. Я живой.» И подпись: «Лёша. (А. Соколов.)»

Я заклеил конверт. Положил рядом тетрадку Резникова — на секунду; бумага к бумаге. Потом убрал тетрадку обратно в нагрудный.

Гладков перешёл на следующую — тоже медленную, без названия, такую, которую играют, чтобы было что играть. Захаров уснул сидя; Морозов накрыл его шинелью, тихо.

Тридцать первого декабря к двадцати трём в землянке стоял непрямой свет: керосинка, печка, две свечи на столе. На столе — три эмалированные кружки. В кружках — кипяток с сухофруктами; никто не нашёл, во что бросить хоть граммовку спирта, и пытаться не стали. Спирт был, но был не для этого.

Гладков играл тихо. Захаров клевал носом у стенки; Морозов смотрел в стол спокойно. Бурцев — он зашёл на полчаса — сидел рядом с печкой, руки сложил на коленях, не говорил ничего.

Я встал. Никто не спросил, куда. Я надел шинель, перчатки, шапку и вышел.

Снаружи мороз стоял около двадцати пяти. Воздух был не такой, как днём, — он шёл в горло сухим, без запаха. Над крышами землянок стоял чёрный воздух с редкими звёздами; над капониром стоял именно такой воздух, какой бывает зимой перед сильным, и он сегодня был наш, не их.

Я пошёл от землянки к стоянке семёрки.

От порога до крыла было сорок шагов. Я знал это от Прокопенко с двенадцатого; теперь я знал это сам. Снег скрипел ровно — не звонко, как в начале декабря, а низко и плотно, как умеет к концу года.

У семёрки стоял её обычный силуэт под чехлом. На чехле, поверх вчерашнего, легло сегодня ещё тонко — палец, не больше. Под левой лыжей тёмный след дерева почти сошёл с инеем; справа — был. Тёмный, тонкий, светлеющий не от дыхания, а от мороза.

Я положил ладонь в перчатке на лонжерон.

Сорок первый, проговорил я