Московское небо - Константин Градов

журнал боевых вылетов. Кожуховский сидел за столом один, фуражка лежала рядом с чернильницей. Под форточкой в углу намёрз ровный язык льда. Я подождал, пока он допишет строку, поставил подпись там, где он показал.

Он отдал журнал обратно, посмотрел на меня поверх очков — очки он надевал недавно и до конца им не доверял, чаще держал в руке.

— Соколов. Для тебя пока без огласки.

— Понял.

— Слышал — пойдём севернее. Калининский фронт. Не приказ. Слух.

— Понял.

Кожуховский не добавил. Я задержался у двери на секунду — не оттого, что ждал, а оттого, что нужно было вдохнуть перед холодом. Потом вышел.

Воздух с утра был сухой, безветренный, такой, что в нём ничего не пахло, ни дымом, ни снегом. От штабной до моего капонира — мимо бурцевской землянки, мимо колодца, мимо вешалок для чехлов. Я прошёл это расстояние без счёта.

Севернее.

Зимой. По свежему наступлению. Туда, где немец сидит на готовых позициях.

Семёрка стояла под чехлом. За ночь на нём лёг палец, не больше, поверх вчерашнего слоя; сегодняшний снег был суше, рассыпчатее. Прокопенко у соседнего капонира что-то прикручивал — звякало по металлу, ровно, дважды и пауза, дважды и пауза. Звуки эти были рабочие, дневные, и они шли через мороз без помех, как через стекло. Я не подошёл к нему. Я остановился у левой лыжи семёрки. Под ней снег за ночь схватился коркой, и на корке отпечатанным остался рисунок старой шторы из каптёрки. Я тронул носком унта край. Корка не проломилась.

Глава 16

Восьмого января с утра было тихо, мороз держал ровно, и обещанного с вечера снега так и не дали. Я стоял у семёрки и смотрел, как Прокопенко перетягивает узел стяжки на правой лыже. Тряпка у него была свёрнута и надета на правую руку как варежка. Узел поддавался плохо.

— Перетянулось за ночь. — Он не обернулся.

— Часто так?

— Когда мороз держит ровно — часто.

Я отступил, чтобы не мешать. У соседнего капонира кто-то застучал ключом по гайке, и звук пошёл через мороз сухо и далеко, как через стекло. От третьей эскадрильи долетел короткий собачий лай — у них с осени держали приблудного при кухне, он лаял редко и всегда коротко.

От штабной по дорожке шёл Кожуховский. Шинель на нём была застёгнута только на верхние крючки, фуражку он держал в руке, под мышкой — папка. Очки он сегодня тоже держал в руке.

— Соколов.

— Товарищ майор.

— Подойди.

Мы отошли ближе к капониру, в полузатишье, где ветер не находил угол.

— Приказ. — Кожуховский поднял папку до пояса, придержал. — Перебазирование. На Калининский. Аэродром — Старица. Срок — до двенадцатого. По погоде.

— Понял.

— Наземный эшелон уходит сегодня к вечеру. Лётный — по готовности.

— Старший лётного — кто?

— Командир полка распорядится. По обычаю — комэски ведут свои. Группой.

Он надел очки, заглянул в папку, снял очки, снова взял в руку.

— Распоряжение — на стоянках до полудня. Подпись возьмёшь к двум часам.

— Есть.

Кожуховский качнул головой себе самому и пошёл дальше — к третьей эскадрилье. Папка осталась под мышкой. Очки — в руке.

Я вернулся к Прокопенко. Узел стяжки уже стоял ровно. Я остановился рядом.

— Идём. Перебазирование. Старица.

Прокопенко тряпку с руки не снял.

— Когда?

— Наземные — сегодня к вечеру. Лётные — по погоде.

Он поднял ладонь и провёл по инею на лонжероне сверху вниз один раз. Не для дела, а как ставят отметку.

— Запомнит. — Он не оглянулся.

К полудню к стоянкам подошли полуторки. Три или четыре, по очереди, с разными бортами и разными надписями мелом по бортам. Я смотрел, как Хрущ с двумя солдатами грузит железные ящики с ЗИПом: ящики были тяжёлые, угловатые, ставили их на доски, потом задвигали. Каждый ящик помечен мелом по торцу — номер машины, потом инициалы технаря. У соседнего капонира бочка с маслом упала боком и пошла катиться к снежному отвалу — поймали в три руки, поставили на торец. Кто-то рассмеялся коротко, по-рабочему, без слов.

Чехлы укладывали последними — каждый в свой ящик, по машинам, с пометкой мелом. Прокопенко вёл это сам, никому не отдавал. Свёрнутый чехол был ему чуть выше пояса, нести его одному было можно, но тяжело; он не делил.

— Поедешь с обозом?

— С обозом. Я раньше уйду. Семёрку оставлю Хрущу до перелёта.

Хрущ был младший, спокойный, всё знал; за два-три дня без хозяина машина не должна была остыть.

Лётная погода ещё не была решена. Сводки на завтра шли тяжёлые, в обходе. Но обоз ушёл вечером того же дня — всё равно по дорогам идти двое-трое суток, ждать у склада дольше, чем у мотора. Прокопенко уезжал вторым грузовиком.

Я подошёл к кузову, когда он уже закрепил последний угол брезента. Тряпка с правой руки была наконец снята, лежала свёрнутая на ящике рядом.

— Семёрку береги.

Он не ответил. Это была лишняя фраза, и мы оба её услышали. Я её больше не повторил.

Шофёр у кабины ждал, держа дверцу. Воротниковая шинель у шофёра была не его, по фигуре свободна; видимо, перехватил у кого-то на дорогу. Прокопенко обошёл грузовик кругом, проверил задний борт, тронул правое заднее колесо ладонью — так же, как трогал нижний щиток семёрки после возврата. Под колесом было подсунутое полено — на случай, если придётся подавать назад на пригорке. Прокопенко полено вынул, бросил в кузов. Сел в кабину. Дверца хлопнула один раз.

Колонна тронулась после темноты. Снег под колёсами хрустнул через мороз ровно. Я постоял у штабной, пока задние огни последнего грузовика не ушли в овраг за дорогой, и пошёл в землянку.

Девятого, в пятницу, аэродром был наполовину пуст. Наземные ушли с обозом, и большие капониры теперь стояли с одной семёркой посередине, без обвеса людьми. Хрущ сидел на ящике у крыла, читал газету трёхдневной давности. На третьей эскадрилье то же самое. Лётный состав по эскадрильям заходил на стоянки один за другим, прогревали моторы по разу, потом расходились по землянкам. Делать на стоянке было нечего.

Вечером в землянке первой эскадрильи было плотно. Печка работала на полную, керосинка коптила. Захаров и Морозов снова сидели над часами — Морозов с тонкой щепкой вместо отвёртки, Захаров просто смотрел. Шестаков чинил ремень шлемофона иглой через ремень. Дроздов разбирал