Московское небо - Константин Градов

Он положил руку на папку. Папка тонкая, чёрная, без надписи. Постучал по ней пальцем один раз.

— Свободны.

Кожуховский снял чайник с печки — вода так и не закипела. Бурцев закрыл тетрадь, заложил карандаш в шов между обложкой и страницей. Комэски второй и третьей вышли первыми, я за ними. У порога меня обогнал ветер из открытой двери — сухой, ножом. Снег во дворе скрипел низко.

Кожуховский за моим плечом, уже у двери, сказал в спину никому конкретно:

— Чаю никто не дождался.

Никто ничего не ответил.

Утром третьего я был у семёрки в семь.

Прокопенко уже обошёл машину по своему кругу — нос, левая плоскость, киль, правая. Чехол он стянул до половины, второй слой ночного снега падал крупными хлопьями на утоптанный снег у колеи лыжи. Он стоял у левого крыла, тряпку надев как варежку на правую руку — пальцы стыли быстрее ладони. Ладонь его в этой тряпке прошла по инею на лонжероне сверху вниз, один раз. Он не посмотрел на меня. Я не сказал.

Захаров был справа за моей семёркой, у своей. Двадцать второй. Морозов и Тихонов — у третьей пары стоянки. Дроздов и Ковальчук стояли у боковой полуторки в накинутых на плечи шинелях, с руками в варежках. Они в звено сегодня не шли — Дроздов на земле, Ковальчук в учебном режиме до конца недели.

Я собрал четвёрку у моего крыла.

— Колонна, район Кудиново. На большаке Малоярославец — Медынь, западнее Малоярославца, у Кудиново. По нашим данным, обоз и техника в заторе у поворота. Заход с северо-запада, низко, без второго круга. Прикрытия нет.

— Понял, — сказал Захаров.

— Готов, — сказал Морозов.

Тихонов взял глазами Морозова, ничего не сказал.

— Запуск через двадцать минут. Взлёт по моей ракете.

Мороз был около двадцати двух. Жёстче, чем тридцать первого декабря, но без ветра. Прокопенко принёс паяльную лампу — латунный корпус её был покрыт инеем у основания, у самой шейки горлышка иней сошёл от тепла руки. Он зажёг её, не торопясь, отрегулировал струю до синего ровного конуса. От лампы пошёл слабый запах керосина, узнаваемый в любом морозе, не похожий ни на бензин, ни на смазку. Цилиндры он грел три минуты — мотор у семёрки шёл уже не первый месяц на январском воздухе, прогрева в три минуты обычно хватало. Я залез в кабину, проверил приборы, поставил оружие на холостой. Захлопнул фонарь. Изнутри стекло сразу замутилось — я провёл по нему ладонью в перчатке, рукав шинели прижал к нижнему краю, чтоб снять капли. Прокопенко с земли поднял большой палец — лампу убрал. Я дал зажигание.

Винт чихнул на счёт два, схватил на счёт восемь, пошёл ровно на счёт десять. Я подержал секунд тридцать на малом, потом на средних, послушал. Слышал, как у соседних машин один за другим тяжелели голоса моторов. У Захарова мотор взялся со второго раза — он подождал лишних пять секунд между «зажигание» и «дёргом», как обычно, без нервничанья. Прокопенко у моего носа коротко махнул из-под мотора, ушёл из-под винта.

Лыжи скользили по утоптанной полосе плохо — снег за ночь подсох, схватился коркой. Разбег вышел длиннее, чем летом по колёсам. Я оторвался почти у самого конца полосы. За мной шёл Захаров, потом Морозов с Тихоновым.

Я набрал восемьсот и лёг на курс — двести семьдесят пять, с поправкой на юг.

Под крылом стоял белый лес. Серые ленты дорог делили его на куски, как сетка. Местами тянулись чёрные точки изб — деревни, выжженные осенью; местами шли большие куски нетронутой белизны. Воздух стоял. Видимость до горизонта была странной — не зимней привычной, а резкой, чистой, без дымки. Над одним из дальних квадратов леса виден был тонкий столбик дыма, поднимался ровно и не сносило в сторону — значит, где-то там до сих пор кто-то жил и топил.

В эфире держалась полковая частота — короткие переклички между двумя другими нашими и каким-то истребительным звеном где-то на тридцати; разобрать слов было нельзя, только ритм, и я по ритму считал, что у них там пока всё в порядке.

Я держал четвёрку плотно. Захаров шёл по правому плечу, Морозов и Тихонов выше и сзади метров на двести. На одиннадцать-двенадцать часов я посмотрел дважды. На пять-шесть — три раза. Чисто.

Зимой над лесом немца обычно нет. Обычно — не всегда.

Кудиново я нашёл по повороту дороги — на карте оно было хорошо обозначено. Поворот ленты большака к юго-западу, лес жмётся с севера, овраг с юга. И в этом проходе — колонна. Не разгромленная: с обозом, с конной упряжью, с двумя или тремя полуторками немецкого образца впереди. Тёмные точки солдат тянулись вдоль обочины и около упряжек. Колонна стояла. Затор был, как и сказал Кошкин.

Они шли. Они не бежали.

Я качнул крылом — заходим. Захаров повторил, Морозов с Тихоновым взяли выше, чтобы прикрыть нас сверху, и легли на боевой курс с разрывом.

Я свалил семёрку влево и вниз. Северо-западный заход дал мне солнце за спиной — низкое январское солнце, плоское, без тепла, но в глаза тем, кто внизу. Я выровнял на ста, дал реактивные четыре сразу, по голове колонны, по тем полуторкам у поворота. Машину тряхнуло знакомым задним толчком — отдача РС всегда отдавала в киль чуть ощутимее, чем в плоскости. Через секунду внизу полыхнуло, и я уже шёл над огнём, нажимая на гашетки. ВЯ-23 прошёл по середине, по упряжке и обозу, машина задрожала на длинной очереди, как всегда — три толчка в плечо за пять секунд работы, привычно. Я видел, как лошади рвутся из своих петель, как обозные сани разбрасывает в стороны. ШКАС шёл следом, по обочине, по тем, кто ещё не лёг.

Снизу к нам никто не стрелял. Зениток в этой колонне не было, или они были, но не успели открыть огонь.

Один проход. Без второго круга.

Я ушёл на юго-восток низко, прошёл над оврагом, потом поднял до пятисот. Захаров висел у правого плеча. Морозов с Тихоновым прошли в обратном направлении за мной, тоже одним заходом, дальше по колонне; через секунд пять за ними тоже полыхнуло.

— Двадцать второй на месте.

— Третий на месте.

Я пошёл домой.

Над лесами на возврате я снова смотрел на одиннадцать-двенадцать. Чисто. На пять-шесть — чисто. Воздух стоял. Никто нас не догнал. Никто не встретил. Под крылом