Московское небо - Константин Градов

что он уже не летит. Левый рукав сидел почти нормально — гипса не было неделю, повязки три дня; рука шла вдоль тела ровно, но движения держал короткие, как с третьей недели в полку. Он подошёл, остановился в шаге.

Молчали с полминуты. Прокопенко смотрел на лонжерон. Я смотрел перед собой, мимо плоскости, в сторону леса. Лес стоял чёрный с лёгкой проседью инея.

— Полуторка в девять, — сказал Беляев. — Так что пять минут.

— Понял.

Он подержал паузу.

— Захаров. Не отпускай далеко. Он уже не двадцать пятого ноября, но и не март сорок второго. Держи в паре.

— Понял.

— Морозов. Этот возьмёт сколько дашь. Не жалей.

Я кивнул.

— Жорка, — сказал Беляев, и впервые в этой фразе у него прошло что-то быстрое поверх лица. — Жорка сам потянет. Но не давай.

— Не дам.

Снова стояли. Прокопенко переступил с ноги на ногу.

Беляев медленно стянул правую перчатку. Подержал её в той же руке. Протянул ладонь.

— Веди.

Я пожал. Ладонь у него была сухая и тёплая — теплее моей; он, наверное, держал её за пазухой по дороге.

Он надел перчатку обратно. Кивнул Прокопенко — Прокопенко ответил тем же без слов. Беляев пошёл к полуторке, которая стояла в двадцати шагах от каптёрки.

Я остался у крыла. Прокопенко рядом, в шаге справа. Он провёл ладонью по инею на лонжероне — сверху вниз, один раз. Иней не сошёл. Прокопенко вытер ладонь о бок, тоже один раз.

Полуторка зашлась мотором, провернулась раз и взяла. Беляев сел в кабину; шофёр захлопнул дверь. Машина пошла в сторону полевой колеи. Беляев не оборачивался. Я стоял до тех пор, пока за полуторкой не закрылись чёрные верхушки леса.

— Так, — сказал Прокопенко. — Чехол.

Я отошёл от крыла. Он стал распускать узел.

В штабной у Кожуховского я был через час. Печь топили коптящими дровами — кто-то из вестовых не успел провялить. Кожуховский сидел за столом Трофимова и казался в чужом месте крупнее обычного. На углу стола, рядом с гильзой, лежал листок, исписанный синим карандашом наполовину.

— Доложил? — спросил Кожуховский, не поднимая головы.

— Беляев убыл. В девять с минутами.

— Угу.

Он дописал какую-то строчку. Положил карандаш на чернильницу. Поднял глаза.

— Тогда так. С двадцать четвёртого декабря — врио комэска первой. Бумагу к вечеру оформим. По людям ничего не меняется, ты звено и так держал. Эскадрилью держи. Понял?

— Понял.

— Беляев тебе сказал по людям — то, что не успели?

— По Захарову. По Морозову. По Гладкову.

— Понятно. Иди.

Я повернулся к двери.

— Соколов.

— Я.

— Не лезь с инициативой к новому комполка. Когда придёт — сидеть тихо. Слушать. Понял?

— Понял.

Я вышел. Снег у землянки скрипел свежо, и пар изо рта на этом солнце шёл белой колонкой почти прямо вверх.

Кошкин прибыл двадцать шестого после обеда. Снег с утра стих, легли стёжки по дороге к штабной — кто-то прошёл, кто-то не прошёл, всё было ровно тонким сухим слоем.

Газик пришёл со стороны железнодорожной ветки. Один шофёр и одна фигура в фуражке. Никто к штабной не выскочил: дежурный по полку доложил Кожуховскому за пять минут до того, и Кожуховский остался в штабной. Кошкин выглянул из газика, не выскакивая, — оценил землянку, потом сам вышел, не торопясь. Шофёр остался с машиной.

Я наблюдал из дверей нашей землянки. Среднего роста, жилистый, тёмное под фуражкой с проседью на висках. Складки у рта жёсткие. Ремень туго затянут поверх шинели. Шинель чистая.

Он постоял у входа в штабную секунды три — будто проверял, что не дверь чужой землянки, — и вошёл.

Трофимов вторые сутки лежал в санбате с воспалением лёгких. Не таким, чтобы умирать, но таким, чтобы Кожуховский впервые за месяц сел за его стол. И таким, чтобы сверху прислали врио — пока не прояснится с Трофимовым.

В двадцать ноль-ноль того же дня — комсостав ко мне. Команда передалась через дежурного. По полку — без сборов, без речей, без чего бы то ни было.

Утром двадцать седьмого я надел не свою старую гимнастёрку, которую таскал с октября, а ту, что досталась в Снегирях, — с перешитыми петлицами под мою новую звёздочку, аккуратно. Гимнастёрка сидела чуть свободнее, как раньше. Я застегнул верхний крючок. Дыхание стояло у воротника.

Когда я вошёл в штабную, Кошкин стоял за столом Трофимова. Не сидел. Перед ним была разложена карта — не штабная, а наша рабочая, истёртая на сгибах под Истру и Клин. Он не оторвался от карты, кивнул мне в сторону стены, где уже стояли Бурцев, Кожуховский, два других комэска и капитан-связист.

— Ещё две минуты, — сказал он, не поднимая головы.

Я встал у стены. Бурцев бросил на меня короткий взгляд и снова стал смотреть в стол.

В восемь ровно Кошкин выпрямился. Сложил карту вчетверо ровно по линиям. Положил на угол.

— Я Кошкин Александр Васильевич, — сказал он. — Майор. По распоряжению штаба ВВС — врио командира полка. Срок — до возвращения Трофимова или иного решения сверху.

Никто не ответил, кивать никто не стал. По форме — не положено.

— Кожуховский, начальник штаба, — продолжил Кошкин, переводя взгляд. — Дальше по очереди. Звание, должность, сколько в полку.

Пошли по кругу. Когда очередь дошла до меня, я доложил коротко:

— Старший лейтенант Соколов. Врио командира первой эскадрильи. С двадцать четвёртого декабря.

Кошкин на меня посмотрел секунду дольше, чем на остальных. Не дольше двух. Но я заметил.

— Понял, — сказал он. — Дальше.

Капитан-связист закончил доклад. Кошкин обошёл стол и встал у его края — не садился, как и Кожуховский говорил. Сложил руки на груди.

— По полку. Первое. Звено идёт звеном. Пара идёт парой. Если один из пары не возвращается — я сначала спрашиваю ведущего. Не для того, чтоб обвинить. Для того, чтоб знать.

Бурцев качнул головой. Незаметно. Кожуховский смотрел в стол.

— Второе. После Нового года расширим работу по тыловым колоннам. Немец отходит, но не бежит. У него хвост ещё тянется. Хвост рубить — наше дело.

Он постучал пальцем по папке, лежавшей рядом с картой. Один раз.

— Третье. По людям. У меня будет неделя посмотреть. После недели — буду говорить. Вопросы?

Вопросов не было.

— Идите.

Мы вышли. Бурцев задержался — Кошкин коротко сказал: «Дмитрий