Дети Памяти - Адриан Чайковски

ближайших окрестностях Приземления. Они высматривали Секкеров, тайники с оружием, любые признаки врага. Домой он вернулся с изрядным количеством бекона, хлеба и рисового вина — сплошь щедрыми пожертвованиями на общее дело. Пусть Лифф всего двадцать шесть и она ещё на краю детства, но она прекрасно видит, что тут творилось. И она знает, что никто ничего не скажет — так же, как ничего не скажут её родители. Потому что прямо сейчас, если ты высунешься, то ты гвоздь, а у таких, как Молдер, есть молотки.

Родители изо всех сил стараются держать её подальше. Они не хотят подпускать её к этим суровым советникам — а может, не хотят, чтобы Лифф видела, как они лебезят и пресмыкаются. А это значит, что, когда Лифф снова собирает сумку и отправляется через изгороди к кромке леса, рядом нет никого, кто мог бы её остановить. Она всегда может сказать, что топтала жуков с другими детьми, — жуков-то топтать хоть отбавляй. Позднее утро, времени вдоволь, и у неё есть догадка, что повидать Ведьму днём будет означать… что-то. Некую смутную защиту. Так оно бывает в историях, а больше ей особо и не на что опереться.

Деревья умирают или мертвы. Кора вздувается пузырями и отходит от бледной древесины, слезает, как обгоревшая на солнце кожа. Земля — бурый ковёр мёртвой хвои, и она знает, что стоит копнуть чуть глубже, и найдёшь мокрый слизкий слой гнили до самых корней. Там будут сотни жучьих личинок, что всё грызут и не сознают, что подписывают смертный приговор собственным грядущим поколениям.

— Ну вот, — говорит она, — я здесь. — Кричать она не собирается, рискуя, что кто-нибудь выглянет не из того окна там, на ферме. Раз уж Ведьме и её фамильярам угодно, чтобы Лифф Холт нанесла визит, пусть сами и потрудятся быть услужливыми.

И вот они здесь. Две чёрные птицы сидят на мёртвой ветке и глядят на неё сверху вниз. Будь это одна из её историй, ей пришлось бы гадать, обычные ли это, настоящие птицы или волшебные говорящие, но в мире Лифф птиц нет, а значит, это непременно последние.

— Тропа там будет? — спрашивает она их. — К пещере Ведьмы? — Потому что она то появляется, то исчезает, уж это-то Лифф знает. Она помнит, как тропа была у неё под ногами, а потом делалась просто лесом, будто её и не бывало. Или будто три года гроз начисто её смыли. Вперёд, назад — головокружительное открытие: думать, что оба конца времени выглядят одинаково, земля не хранит ни следа человеческого прохода, а тропа существует лишь кратким мигом «сейчас» между ними.

Одна из птиц шевелится, и на миг она воображает, как они обе прямо тут обращаются в людей, мёртвая ветка ломается под их совокупным весом и бесцеремонно роняет их наземь. Она смеётся над ними, и в это самое мгновение они спархивают на неё и преображаются. Только это почти так, будто они всё время были людьми, лишь скомканными в пространства птичьей формы. Никакого перекручивания и перекраивания плоти — просто обман зрения, зрительная иллюзия.

— Тропа, — говорит брат, Гетли, просто повторяя, слова без смысла.

— Мы помним, когда была тропа, — говорит Готи.

— Если ты так говоришь. — Он не убеждён.

Лифф таращится на них, ожидая, пока они разберутся сами с собой. Как будто они всё ещё напяливают свою человеческую одежду — там, у себя в головах, думает она. Но потом, мгновение спустя, ей думается, что так это работать не может.

— Куда девается человек, — спрашивает она их, — когда вы сжимаетесь в птиц? Человек внутри?

Готи и Гетли таращатся на неё, а затем сестра моргает, пожимает плечами и своим острым подбородком поправляет посадку воротника, — движение настолько нечеловеческое, какого Лифф в жизни не видела.

— Это не так устроено. — В голосе Гетли нет ни обиды, ни даже растерянности. — Это просто мы вписываемся. И это, вообще-то, я. Она бы не утруждалась, будь тут одна она. Она бы откатилась к тому, что нам знакомо лучше всего.

— А ты?

— Я? Я ничего не знаю. — Гетли распахивает глаза, делая лицо настолько пустым, насколько возможно. — Зато я хорошо соображаю. Готи ужасна в головоломках, зато она знает всё, что мы когда-либо видели.

— Вы фамильяры Ведьмы?

Он склоняет голову набок.

— Может, Готи — фамильяр, а я — небылица. — Судя по всему, у него это сходит за ответ, хотя Лифф его не понимает.

Они ведут её в лес. Она разок оглядывается на ферму, прикидывая время.

— Мне надо вернуться, пока меня не хватились. Не хочу нарваться на неприятности. — С одной стороны, глупо такое говорить, а с другой — она идёт повидать Ведьму, так что глупости, как сказал бы Совет, совершенно определённо стоят на повестке дня.

Тропа там, стоит им забраться в лес достаточно глубоко. Она может оглянуться и увидеть, как та вьётся меж мёртвых деревьев, назад, к знакомым родным полям. Хотя мгновение назад под ногами её не было — она уверена. Но всё это, честно говоря, кажется вполне ожидаемым. Она шагнула из своей обычной жизни во что-то иное. Даже не в историю из книги — которая лежит у неё в сумке, на всякий случай, вдруг будут загадки или что-то в этом роде, на что найдётся ответ на её страницах. Это уж точно было бы жульничеством, но Лифф не выше подобного, когда имеешь дело с ведьмами.

У неё отчётливое чувство, что она входит во что-то вроде истории. Не книжной истории, а во что-то вроде вырванной из неё страницы — с рваным краем, начинающейся и обрывающейся на полуслове, навсегда потерянной со своего законного места.

Они идут вверх, и Лифф приходится надрываться под тяжестью бутыли с водой, еды, книги и всех разнообразных орудий, что она принесла, — иные из них специально с прицелом на противоведьминские меры. Вверх, туда, где деревья чахлее и ещё мертвее, а сухая хвойная подстилка под ногами убрана хрусткими трупиками околевших жуков, будто конец жатвы уже настал. Наверху небо сменилось с тёплой синевы на гневную серость — тучи Грозы наползли, пока она не смотрела. В воздухе стоит предвещающий холодок дождя, а тебе совсем не хочется, чтобы тебя застигло на холмах, когда разверзнутся хляби небесные, потому что внезапные паводки — опасность похуже ведьм. Но, впрочем, когда девочка в истории идёт навстречу ведьме, всегда бывают угрозы и испытания. С ними справляешься чистотой сердца и быстротой ума, а не благоразумием или тем, чтобы попросту не идти, раз это опасно. Лифф сознаёт,