Дети Памяти - Адриан Чайковски

и если часть этой беды в том, чтобы прятаться от Ведьмы, то не Лифф будет той, кто её выдаст. Она мотает головой, шаря в сумке в поисках другой своей противоведьминской меры и надеясь, что та сработает лучше гвоздя.

— Нет, — говорит она, потому что, если она просто уйдёт, не сказав этого прямо, ей кажется, что между ней и Ведьмой сохранится некое негласное соглашение, вползающее в пространство, оставленное её молчанием.

— В каком смысле — нет? — требовательно спрашивает Ведьма. — Почему нет? Слушай, я про дьяволов не шутила. Только они даже не дьяволы, это просто то, что ты, вероятно, поймёшь. Хуже дьяволов. Я прикладываю немалые усилия, чтобы их сдерживать. Всё, что мне нужно, — перестать стараться, и вас захлестнут дьяволы всех форм и размеров.

— Ты не можешь покинуть эту пещеру, да? — спрашивает Лифф, а потом: — Ты не можешь покинуть зеркало.

— Зеркало? — Ведьма опускает взгляд на отполированный камень с его загадочной нотацией. — А, понятно. — Мысль эта, похоже, застаёт её врасплох, будто она это знала, но забыла. — В смысле, могу. Но если я это сделаю, то ад опустеет и все дьяволы окажутся здесь, как говорится в словах. Тебе не захочется, чтобы я просто явилась в город и сама всё оглядела. Уже и так довольно было разора и хаоса. А вот они могут отправляться, куда им угодно. — Она кивает на птиц.

Готи и Гетли вдруг придвинулись ближе, и, хотя Ведьма делает примирительные жесты, Лифф полагает, что прекрасно знает, в каком месте истории они находятся. Там, в пещере, на огне будет закипать котёл.

Она достаёт свою пригоршню зёрен и швыряет её через зеркало — беспорядочная россыпь органической бессмыслицы, что портит это замысловатое письмо и безупречный блеск. Потому что именно так поступают с ведьмами в историях. Ты бросаешь камешки, или зёрна, или хлебные крошки, и им приходится остановиться и их пересчитывать. Все знают.

Даже делая это, она соображает, до чего невероятно глупо было думать, будто такая мера чего-нибудь добьётся. И правда, Ведьма лишь недоумённо на неё моргает.

А вот Готи, наоборот, падает на колени, лихорадочно выщипывая из мешанины рассыпанные зёрнышки. Лифф видит, как шевелятся её губы: раз, два, три… Гетли тянет её за плащ, но без толку. Она мотает головой.

— Изменения, — говорит она. — Нам надо каталогизировать изменения. Это важно.

Лифф пятится, и никто не волен и не способен пуститься за ней, так что она берёт вдоль русла ручья — тропа снова исчезла — и бежит.

Он выводит её к самому городу, так что она знает: родители будут вне себя от тревоги, а её ждёт худшая передряга, в какой она когда-либо бывала. Но, добравшись до города, она видит, что тамошняя беда делает её собственные горести пустячными. Всё пошло настолько наперекосяк, насколько она вообще могла себе вообразить, и она поспевает как раз вовремя, чтобы увидеть, как всё делается куда хуже даже этого.

4.4 Миранда

Последнюю ночь они проводят за кухонным столом Фабиана, споря. Что можно сделать; что нужно сделать. К этому часу Фабиан — единственный голос, что твердит, будто им не следует искать способ вмешаться, а поскольку в итоге он всегда уступает Порции, весит это немного.

— Я просто не вижу, как из этого может выйти что-то хорошее, — не при том, как у них всё устроено, — пробует он, но остальной разговор уже ушёл вперёд, и ему остаётся бежать следом, чтобы не отстать.

Сама Порция всецело за прямые действия.

— То, что у них тут сейчас, — это сломанная система. Хочешь спасти людей — это возможно, — звуки от Фабиана, которые она пропускает мимо ушей, — но не то, что они построили. Распусти всё до первых нитей и научи их ткать заново.

— Ты не думаешь, что то, что у них здесь есть, — их культура, их традиции, — стоит того, чтобы это сохранить? — спрашивает Миранда, потому что для неё это, безусловно, так. Это иное, а инаковость — единственный ресурс, которого вселенной не хватает. Столь многое в ней — просто пустое однообразие. Жизнь редка, и её нужно изучать, ею восхищаться и поощрять её быть собой. Таков был великий урок, что преобразил её собственное прошлое. — Ты не думаешь, что у меня могут быть кое-какие соображения о том, что происходит, когда ты настаиваешь, чтобы все стали в точности как ты?

Порция ощетинивается.

— Я не это имею в виду.

— Но именно это. Мы знаем лучшие способы делать вещи, говорим мы. Вам нельзя делать так, как вы делали. Вы должны делать так: рациональнее, действеннее. И почему бы им и нет, когда их дети голодают, а их мир становится бесплодным? А потом, в конце концов, все способы, что у них были, и традиции, что из них выросли, — всё, что делало их теми, кто они есть, — исчезает, и они просто становятся подражанием нам.

— Они сломлены, — настаивает Порция. — Доблестная попытка достичь постоянства, но вся эта чепуха, что у них тут, умирает. Её не сохранить. Это не какая-нибудь тысячелетняя цивилизация, это гибнущая колония, которую мы поспели спасти как раз вовремя.

Пол шлёпает по столешнице. Его дети практически карабкаются друг на друга, протягивая грифельные доски и клочки с записями — уравнениями, набросками. Миранда наугад выхватывает один, зная по опыту, что неважно, какой возьмёшь. Знаки на нём — вовсе не то, что имирцы признали бы письмом. И не то, что признала бы она сама, — но у неё случается головокружительный миг перевода, оставляющий её моргающей и хмурящейся.

— Я…

— Миранда? — Порция странно на неё смотрит. — Твоё лицо…

— Пол со мной согласен, — говорит она. — Нам нужно сохранить то, что у них есть. Он вложился в это чувствами. Ты же знаешь, каков он. — Она пытается стряхнуть с себя то, что только что произошло. Нотация словно текла и сдвигалась у неё в мозгу, пока не сомкнулась с неким глубоководным пониманием, осевшим где-то далеко на дне. Чувство одновременно узнавания и потерянности, которого она не могла объяснить.

Порция переводит взгляд с неё на Пола и детей, потом обратно. Всё его многочисленное потомство являет одно и то же решительное выражение лица, и у большинства руки скрещены в пародии на взрослую серьёзность.

— Чего ты хочешь, — говорит она с отвращением, — так это зоопарка, куда можно прийти и поглазеть на экспонаты в их естественной среде. Но что ты тогда на самом деле сохраняешь? Ничего, кроме средства утолить своё любопытство. В этот момент ты делаешь это