Небесный этюд - Слава Лунич

Погода стояла та самая, промытая после дождя, с высоким синим небом и злым слепящим солнцем аккурат с той стороны, откуда немцу и заходить. Я косился туда, щурясь, и всё думал одно: вот оттуда.

Дорогу нашли по пыли. Она стояла над колонной длинным рыжим хвостом, и хвост этот было видно раньше самой дороги. Горбатые довернули, снизились ещё, растянулись в цепочку и пошли вдоль, один за другим, кладя эрэсы и пушечные очереди в самую гущу. Внизу вспухало, разлеталось, кувыркалось. Что-то загорелось сразу и сильно, чадя чёрным, и колонна поползла в стороны, в поле, в балку, кто куда.

Оттуда же, снизу, потянулись первые дымные строчки, тонкие и злые. Малокалиберка. Одна прошла рядом, я отжал машину и ушёл вбок, и было это неприятнее, чем на большой высоте, потому что земля близко и деваться некуда.

Горбатые развернулись на второй заход.

И тут они полезли.

Я их не увидел — услышал. Захарыч сорвал эфир, коротко:

— Сверху! Четвёрка из солнца! Держу!

Наверху завязалось. Я туда не смотрел, мне было своё беречь, но краем уха ловил: там дерутся, там наши встретили. А потом двое «худых» просочились вниз и пошли на горбатых — один на ведущего, другой левее, туда, где ходили Кузьмин с Ерёмой.

— Правого беру! — рявкнул Голубь и завалился на крыло. — Держи сектор!

Я держал ровно столько, сколько понадобилось, чтоб увидеть, что делается слева.

А слева делалось скверно. Кузьмин крутился со своим, отжимая, вязал его — и не видел ничего, кроме него. А второй «худой» уже пристроился Ерёме в хвост, и Ерёма голосил в эфир тонко и рвано:

— В хвосте! У меня в хвосте! Кузьмин, где ты?!

Я поднял глаза наверх. Один раз, коротко, чтоб понять, придёт ли оттуда помощь.

Наверху дрались двое наших. Не трое.

Дальше я не думал, дальше уже пошли руки. Я отдал ручку, довернул и пошёл через строй горбатых на левую сторону, а в наушниках Голубь орал мне, чтоб я вернулся, и слова там были такие, каких он обычно не говорил.

— Ерёма! Ныряй вниз и вправо! Я захожу!

Он нырнул. Не так, как надо, рвано, с перепуга клюнул носом и чуть не сорвался, но нырнул, и «худой» пошёл за ним, азартный, вцепившийся, и потянул трассу. Я видел, как строчки ложатся под Ерёмину машину и подбираются, как вспарывают ему плоскость — пунктиром, ближе, ближе.

Целиться было некогда. Был бок «худого», было кольцо прицела и была секунда, за которую его надо было испугать. Я довернул и дал длинную — не по нему, а перед ним, поперёк, чтоб он влез в трассу сам.

Он не влез. Он шарахнулся, бросил Ерёму и ушёл вверх, к солнцу, свежий, со скоростью. Я рванул было следом и понял, что мне туда нечем. Скорость я всю оставил на этом броске, и тянуть за ним вверх было не на чем. Он растворился в слепящем, только я его и видел.

Зато Ерёма тянул домой. Дымил струйкой из-под капота, но тянул.

Горбатые отработали второй заход и легли на обратный. Мы собрались вокруг них, растрёпанные и злые. Наверху Захарыч с Тищенко догнали и пристроились сверху. А Воронов вылез откуда-то сбоку и снизу и встал в строй как ни в чём не бывало.

Дошли. Сели. Все четыре горбатых были целы, и по всему выходило, что задачу мы выполнили.

Ерёмина машина села тяжело, юзом. Я видел с земли, как её повело на пробеге и как он её удержал на одном упрямстве. Зарулил кое-как, вылез белый, руки ходуном.

Смотреть было на что. Левая плоскость выглядела как решето: фанера расщеплена, перкаль висит лохмотьями, лак вздулся пузырями по всей кромке. По фюзеляжу шла строчка — аккурат под кабиной, в ладонь от Ерёмы. Стабилизатор пробит.

Пахомыч, механик Ерёминой машины, старик въедливый и глухой на одно ухо, залез под фюзеляж с переноской и долго там сипел.

— Тягу глянь, — позвал он оттуда. — Тягу руля высоты глянь, командир.

Я лёг рядом на брезент. Трубчатая тяга была надрублена пулей на три четверти, и держалось всё на оставшейся четверти, на полоске металла в мизинец шириной.

— Ну, — сказал Пахомыч, выбираясь и отряхивая колени. — Ну.

Больше он ничего не прибавил, и правильно сделал. Кондрат подошёл, сунулся, поглядел молча, и по лицу его я понял, что думает он про ту же ладонь: правее на ладонь — и не тягу бы перебило.

— Обшивку резать между нервюрами, не по дыркам, — Пахомыч считал пробоины, шевеля губами, и сбивался, и начинал сызнова. — Раз, два, семь… Да тут не считать надо, а мерить. Неделя. Коли лонжерон не повело — неделя. А повело — я эту машину списывать не дам, я её сам буду клеить, хоть до Покрова.

Ерёма стоял и глядел на своё решето, и до него только теперь начинало доходить. В ухе у него, видать, опять зазвенело — он тряс головой и ковырял пальцем.

— Живой, — я толкнул его в плечо. — Пошли, тебе к фельдшеру.

Голубь взял меня в оборот у своей машины, пока механики стаскивали чехол.

— Ты чего сделал?

— Ушёл влево.

— Ты ушёл влево, — повторил он, не повышая голоса, и от этого было хуже, чем если бы орал. — А я в это время висел на правом с голым хвостом. Я тебя куда ставил?

— В сектор.

— В сектор. — Он стянул шлемофон, обтёр лоб рукавом. — Ерёму ты вытащил, и я тебе за Ерёму не судья. Только запомни, летчик: ты ушёл — я один. Ушёл бы второй раз тот, что от горбатых отвалил — и писал бы нынче Батя не разбор, а письмо моей матери.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — привычно отозвался он и полез в кабину за планшетом. — На разборе сам и скажешь. Не я за тебя.

Разбор был вечером, в большой хате.

Батя был мрачен. И повёл он сразу к делу, безо всякого захода.

— Горбатых довели. Целы, все четыре. Хвалю. — Помолчал. — А теперь про то, как чуть не сожгли Кузьминова ведомого. Ерёма. Ты отчего из-под удара сам не вышел?

Ерёма привстал, красный, комкая пилотку.

— Я… товарищ капитан… он из солнца… я не углядел…

— Не углядел. — Батя пристукнул мелом. — Кузьмин. Ты ведущий. Ты куда своего дел?

Кузьмин поднялся, тяжёлый.

— Своего вязал, товарищ капитан. Их двое сверху просыпалось. Один на