Небесный этюд - Слава Лунич

Я знал это по одному только тому, как он шёл: ровно, не дёргаясь, не поправляясь. Такие расходятся последними и очень гордятся, что расходятся последними. Знакомая порода, и в моё время такие водились, только садились они за руль, а не за ручку.

Я ушёл вниз и вправо.

Две машины разминулись так, что меня подбросило чужой струёй и качнуло на крыло. Мелькнуло его брюхо, заплата на капоте, чёрный номер. Я вывел, огляделся — и увидел Тищенко.

Тищенко шёл за своим ведущим.

Он честно, добросовестно, как учили, полез повторять тот крутой разворот с набором, который Воронов заложил сразу после расхождения, на скорости, которой у Тищенко не было, и на высоте, которой не было тем более. Машина у него встала на нос, дёрнулась и посыпалась. Не скользнула, а именно посыпалась, заваливаясь на левое, и тут же пошла вокруг.

Штопор. Метров пятьсот, и они таяли.

— Сорвался! — заорал Захарыч. — Тищенко! Выводи!

В эфире булькнуло что-то без слов, тонкое.

Я довернул к нему, встал сбоку и выше, чтоб видеть вращение, и заговорил. Не крикнул — говорить надо было ровно, потому что человек внутри уже не слышал криков.

— Тищенко. Сокол. Слушай меня. Газ убрать. Совсем убрать, до упора.

Он не ответил. Но нос у машины чуть просел — значит, убрал.

— Ногу. Против вращения. Крутит влево — правую до пола. Жми и держи.

Вращение сбилось с ритма, машина дёрнулась.

— Ручку от себя. От себя, не тяни! Тянуть будешь — не выйдет!

Вот тут он и тянул. Все тянут. Земля лезет в глаза, и рука сама идёт на себя, и от этого закручивает только злее. Я видел, как машина сорвалась в новый виток.

— Не тяни! — Я вдавил кнопку и повторил в третий раз, коротко и грубо. — От себя! Триста!

Он отдал.

Машина клюнула, вывалилась из вращения носом вниз и пошла в пикирование, разгоняясь, и стерня внизу стала быстро расти.

— Ногу убери. Теперь тяни. Плавно. Не рви — плавно тяни.

Он потянул. Машина зачертила по дуге, выбирая, выбирая, и я на секунду был уверен, что не выберет. Вышла она метрах на двадцати, не выше, пронеслась над стернёй, подняв за собой хвост мокрой пыли, и полезла вверх — трясясь, рыская, но полезла.

В эфире стало тихо.

— Живой? — спросил я.

— Живий, — отозвался он не своим голосом.

Садились по одному. Тищенко сел последним и долго не мог зарулить: провёл машину мимо стоянки, развернулся, зашёл снова. Вылез он на крыло и сел на него, свесив ноги, и так сидел, пока к нему не подошли.

Батя ждал у КП.

Он не орал. За всё то время, что я его знал, он орал раза три, и все три раза не на лётчиков.

— Восемьсот, — сказал он, когда Воронов подошёл и вытянулся. — Я вам сказал: восемьсот. Ты на какой лоб пошёл?

— Виноват.

— Виноват. — Батя разглядывал его долгим своим взглядом, тем, который просвечивал до самой подкладки. — Ты своего ведомого за собой в землю потащил. Тут, на аэродроме, при мне, на глазах у всего полка. Что ж ты с ним там сделаешь, где немец?

Воронов молчал. Скулы у него ходили.

— Тебе одно и то же третий раз показывают. Пара — это когда ты назад глядишь столько же, сколько вперёд. Ты назад нынче ни разу не глянул. Ты, Воронов, не ведущий. Ты одиночка с ведомым на прицепе. — Батя помолчал. — Пару у тебя не отниму. Приказ мой, мне и держать. Летай. Тищенко — с завтрашнего дня по два полёта в зону на слётанность отдельно. Соколов, займёшься.

— Есть.

— Свободны.

Воронов козырнул. Развернулся и пошёл, и я пошёл в ту же сторону, потому что мне было туда же — к стоянке, за планшетом. Он это, конечно, счёл за нарочное.

Шагов через двадцать он придержал ход и заговорил, не поворачивая головы, вполголоса, глухо. На людях он звенел, а вот так, для одного, у него делался другой голос.

— Умный ты, Сокол. — Он щёлкнул костяшками, по одной, начиная с большого. — По радио командовать умный. Все слыхали, все запомнили: Соколов мальчонку с того света достал. Красиво вышло. Складно.

— Он в штопоре был.

— Он бы вышел. — Воронов повернулся наконец. Он был на полголовы меня выше, и ему нравилось этим пользоваться. — Сам бы вышел. А ты подскочил, покрасовался. Как всегда. Спаситель.

Я поглядел на него и ничего не ответил. Ответить было что, но говорить это человеку, у которого только что чуть не убили ведомого, толку никакого.

Он постоял, ожидая, и, не дождавшись, пошёл своей ходкой лёгкой походкой к дальним хатам за колодцем.

Тищенко я нашёл там же, у его машины. Он всё ещё сидел на крыле. Руки он держал на коленях, ладонями вниз, и они у него подрагивали мелко, как у пьяного.

— Слазь. Простынешь.

Он слез. Постоял, поглядел на свою машину так, будто первый раз её видел.

— Я тянул, — выговорил он. — Вы кричали, а я тянул.

— Все тянут.

— И вы?

— И я. — Меня в своё время выводили из этого дела ровно так же, только голос был не в наушниках, а сзади, из второй кабины, и голос этот при мне ни разу не остался вежливым. — Завтра пойдём с тобой в зону. Будем срывать нарочно и выводить. Раз десять сорвёшь — перестанет пугать.

— Нарочно? — Он поглядел на меня с ужасом.

— Нарочно. Только высоко. Две тысячи, там места хватает.

Он подумал и кивнул. И спросил, помолчав:

— А командиру моему… не скажете, что я сорвался по глупости?

— Ему все и так сказали.

Вечером я пошёл к оружейникам — не по делу, а потому что в хате было накурено, а у Клавы в землянке всегда пахло ружейным маслом и жестью, и мне этот запах отчего-то нравился.

Она разбирала замок и медаль свою уже приколола — на гимнастёрку, криво, чуть выше кармана.

— Криво, — заметил я.

— Сама знаю. Второй раз перекалываю. — Клава подняла голову, отвела прядь запястьем, чтоб не мазать маслом. — Садись, Меченый, раз пришёл. Ленту набивать умеешь?

Набивали молча. Патроны шли сквозь пальцы, звякали, укладывались. Потом она заговорила — про старшину, который третью неделю не давал ветоши, а вчера дал, но такую, что лучше б не давал; про то, что у неё дома, под Миллеровом, остался кот, рыжий, наглый, ворюга, и мать в письме отписала, что кот жив и даже разжирел, и вот этому она верить не хочет, потому что чем бы