Небесный этюд - Слава Лунич

— Врёт мать, — заключила Клава. — Успокаивает. — И следом, без всякого перехода: — А тебе, значит, не дали.

— Не дали.

— Дадут. — Она защёлкнула коробку. — Ты только не вздумай из-за этого лезть куда не надо. У нас тут один такой лез. Долез.

Кто именно и куда долез, она не сказала, а я не спросил.

В хате Ерёма при коптилке дописывал письмо в Куйбышев — четвёртый лист, судя по толщине, и он его ещё правил. Про гребёнку Валя ответила, что гребёнка красивая, и он теперь третий вечер придумывал, что бы ещё выточить.

— Слышь, Сокол. — Он поднял голову. — А правда, что Тищенко чуть не убился, а ты его голосом вывел?

— Правда.

— Голосом! — Он посидел, переваривая. — Это ж надо. А я думал, из штопора только руками.

— Руками. Только руки у него в тот момент были не свои.

Он покивал важно, будто понял, и тут же полез с другим — про то, что после войны непременно выучится на инженера, и не на какого-нибудь, а на моторного, потому что мотор — это, если разобраться, самое главное, а всё прочее вокруг мотора только приделано.

Я слушал вполуха. Через стену, в соседней хате, было слышно, как ходят и переговариваются: полк не спал. Про большое дело за день узнали все, до последнего человека в аэродромной команде, и каждый уже знал подробности, которых не знал Батя.

Я вышел на двор.

Ночь стояла холодная, ясная. Я потёр щёку и постоял.

У дальних хат, за колодцем, светилось одно окошко. Там, при свете, кто-то сидел и писал, склонив голову набок, и по силуэту я узнал Воронова. Он писал каждый вечер, и каждый вечер кому-то одному, и никому не говорил кому.

Мне тогда было решительно всё равно. Я поглядел на это окошко, подумал, что человеку с таким характером надо же куда-то девать всё то, чего он днём не может сказать вслух, и пошёл спать.

Как называлась та операция в учебниках — не помню. Может, никак и не называлась. Мы про неё знали только, что она большая и что пойдём двумя полками.

Глава 14

Соседи приехали затемно, на полуторке, и первое, что я про них понял — что они не выспались тоже.

Их было четверо: майор, невысокий, круглоголовый, в фуражке козырьком набок, и трое ведущих. Майора звали Шведов. Он выпрыгнул из кабины, не дожидаясь, пока машина встанет, оправил гимнастёрку и пошёл к нашему КП такой походкой, будто опаздывал на поезд, который уже трогается.

— Сколько до рассвета? — бросил он на ходу, не здороваясь. — Сорок минут? Минута туда, минута сюда — и никого нет. Где ваш командир?

Батя вышел ему навстречу. Обнялись коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине — знали, стало быть, друг друга, ещё до этого августа.

Постановку делали на КП, тесно, при двух коптилках, потому что керосина было мало, а карту надо было видеть обоим. Ведущие пар стояли и сидели вокруг вперемешку — наши и их, а с ними те из ведомых, кого командиры притащили с собой послушать. Меня привёл Голубь, молча кивнув на угол у печки. Их были в комбинезонах поновее и глядели на нас с той вежливой отстранённостью, с какой глядят на чужую родню на свадьбе.

Карта лежала на снарядном ящике. Батя чертил по ней ногтем.

— Наши бьют отсюда, с юга. Задача одна на два полка: над этим квадратом всё светлое время должны быть свои. Отработали мы — вы. Отработали вы — мы. Стык по времени, не по месту, чтоб не толкаться.

— По времени, — подхватил Шведов и постучал пальцем по своим часам. — И часы сверить сейчас же. У меня одиннадцать минут разницы с вашим КП было в прошлый раз, я после чуть без штанов не остался.

Часы сверяли долго и с руганью. У Захарыча ходики отставали на четверть часа, и он это знал, и знал, на сколько именно, и всё равно каждый раз спорил.

Потом дошли до позывных, и вот тут началось.

У нас в полку в эфире ходили по прозвищам, как повелось с зимы. Голубь, Сокол, Захарыч, Кузьмин. Батя — просто Батя, его голос ни с чем не спутаешь. У соседей — цифры. Двадцать шестой, тридцать второй, тридцать пятый. И станция наведения в районе, чужая, армейская, с позывным «Тюльпан».

— Ваши по именам ходят? — Шведов поднял бровь. — Немец их выучит за два дня.

— Он их и так знает, — отозвался Батя. — А мои друг друга по голосу узнают, и это дороже.

— Дороже. — Шведов пожевал губу. — А у меня третья группа — тридцать пятый. У вас третье звено — как крикнут «третий, сверху», кто голову задерёт?

— Никто, — обронил Голубь. — Оба.

Стало тихо. Слышно было, как за окошком, у кухни, кто-то гремит бачками и вполголоса поминает чью-то мать.

Договорились так: наши — по прозвищам, соседи — по цифрам, и никаких «третьих» вообще, ни у кого. Своих звать полным. «Тюльпан» правит всеми и никого не зовёт по номеру, а только «маленькие» — и дальше квадрат. Ярусы разнесли: соседи выше двух с половиной, мы ниже. Это Шведову не понравилось, он открыл было рот, но Батя сказал про «яки», что они на вертикали резвее, и тот махнул рукой.

— Ещё. — Батя оглядел их ведущих. — В лоб «як» от «худого» в мареве не отличишь. Особенно на солнце и особенно тому, кто вторую неделю в бою. Прошу вас: подходя к нашим, покачайте. И мои покачают. Кто без покачивания лезет — тот немец, и разговор с ним короткий.

— Покачаем, — Шведов уже складывал карту. — Только я вас упрежу: у меня половина машин без передатчика. Приёмник у всех, а говорить может ведущий да я. Так что если мои молчат — они не оглохли, им нечем.

— У меня та же беда, — Батя усмехнулся невесело.

Абганерово. Слово стояло на карте маленькими буквами, и я его где-то слышал, а где — не вспоминалось. После сообразил: в учебнике, под картой, мелким шрифтом. Между двумя жирными датами там помещалась одна строчка. Я эту страницу в своё время пролистнул не читая.

Часы поставили на четыре ноль пять. Взлёт полком в четыре сорок.

Выходя, я взял у Гуреева огрызок химического карандаша, послюнил и написал у себя на планшете, под целлулоидом, столбиком: 26, 32, 35 — и кто есть кто. А три цифры вывел ещё и на тыльной стороне левой перчатки, чтоб не лазить