Небесный этюд - Слава Лунич

Ерёма подсмотрел через плечо.

— Ты чего это?

— Шпаргалка.

— О! — Он загорелся. — Мне тоже. У меня башка дырявая, я цифры не держу.

— Ты нынче не летишь.

— А всё равно.

И написал себе на ладони, хотя летать ему было не на чем. Кузьмин, проходя, глянул на мою перчатку и крякнул.

— Как в училище, — буркнул он. — Мы на голенище формулы писали. Дай-ка и мне карандаш.

К пяти утра перчатки с цифрами были у половины ведущих.

У машины меня ждала Клава.

Она сидела на ящике верхом, между колен — коробка, и набивала ленту. Патроны шли у неё без единой заминки, а руки были обмотаны тряпками по самые костяшки — от лент к августу у оружейниц ладони делались как тёрка.

— Меченый, — она мотнула головой на плоскость. — Иди глянь, я звенник тебе перебрала. Тот, что заедал. Пружину сменила.

Я полез смотреть. Пушка была вычищена так, что в стволе, если глянуть на свет, стояло ровное кольцо. Я провёл пальцем по казённику — сухо, чисто, без лишней смазки: перебор смазки в пыли хуже, чем недобор, песок к ней липнет.

— Сегодня много будете? — спросила она, не поднимая головы.

— Много.

— Тогда я вторую коробку положу. Кондрату скажи, чтоб не ворчал про вес. — Она щёлкнула очередным патроном. — И вот ещё. Ты ленту не жги длинными. Ты по три-четыре бей, у тебя выходит по восемь. Я по гильзам вижу, сколько ты жжёшь.

— По гильзам?

— По гильзам. Их же считать надо, гильзы. — Она наконец подняла глаза, и метка на щеке дёрнулась вместе с усмешкой. — Я про вас всё знаю. Кто как бьёт.

Кондрат в это время подтягивал что-то в моторе и в разговор не лез, только под конец обронил из-под капота:

— Масло ей скажи, чтоб не заливала. Заливает.

— Не заливаю!

— Заливает, — подтвердил капот.

Взлетали в четыре сорок, как и договорились, парами, с интервалом. Пыль над полем встала стеной — сухая, белая донская пыль, которая в августе висит и не оседает. Последние взлетали вслепую, по компасу да по чутью, зная только, что впереди никого быть не должно.

Собрались над станицей. Двенадцать наших. Я шёл за Голубем, третьим номером в строю пар, и, оглядываясь, видел, как позади раскачиваются машины Кузьмина, Захарыча, Тищенко, Воронова. Дельта-древесина, лак блестит, свежие заплаты на перкали — у Тищенко на плоскости заплата была нашита не в цвет, и её видно было издалека, светлое пятно.

Соседей встретили над излучиной, минута в минуту. Десять «яков», выше нас метров на шестьсот, шли рыхлым строем и покачивались — покачивались непрерывно, будто у них там всех разом свело плечи. Договор есть договор.

— Двадцать шестой, покачивать хватит, — не выдержал Голубь. — Мы вас видим.

В ответ буркнули что-то неразборчивое.

Внизу пошла степь — жёлтая, вытоптанная, в чёрных пятнах. Дым стоял столбами, наклонёнными в одну сторону. Отсюда, с двух тысяч, разобрать, кто там кого, было нельзя: пыль, вспышки, ползущие точки, дорога, забитая до самого горизонта.

— Маленькие, я Тюльпан, — прорезалось снизу. — Квадрат восемь-двадцать, с запада на вас гости. Много.

— Понял, Тюльпан. Кто?

— Много, говорю! — Голос сорвался. — Ползут строем, штук тридцать!

Тридцать. Я поймал себя на том, что считаю дважды и оба раза сбиваюсь.

Они шли двумя коробками, тяжело, вразвалку — «лаптёжники», с их дурацкими неубранными ногами в штанах-обтекателях, из-за которых и прозвище. Над ними и сзади — прикрытие. Сколько прикрытия, я толком не разглядел, потому что тут наверху завязалось у соседей, и оттуда посыпалось вниз — сцепившиеся, дымящие, кувыркающиеся.

— Бомберов бьём! — рубанул Батя. Он вёл полк сам, шёл во главе первой пары, и голос в наушниках был у него точно такой же, как на разборе в хате. — Слышать всем. Бомберов. Наверх не лезть, наверх — двадцать шестой. Голубь, ты первую коробку.

— Понял.

Мы пошли на них снизу-сбоку, ловя строй в тот момент, когда он разворачивался на цель. Строй разворачивался медленно, как баржа.

Задние стрелки увидели нас разом. Побежали навстречу белёсые нитки — редкие, суетливые, но их было много, и они сходились.

Голубь ударил первым и попал сразу: у крайнего справа отломилось что-то от плоскости, он завалился на крыло и пошёл вниз, вращаясь. Я держался за Голубём, ждал своей секунды.

Секунда пришла. Второй в строю распух в кольце прицела — я вёл счёт по кольцу, как приучил себя после медсанбата, потому что глазом дистанцию с той поры не брал совсем. Кольцо. Полкольца. Кабина, серо-зелёная спина, чёрный крест.

Ударил тремя короткими. Клавины три-четыре.

Из-под крыла у него выхлестнуло огнём, и он, не выходя из строя, стал сползать вбок и вниз, потянув чёрное. Задний стрелок его продолжал бить в мою сторону, и бил хорошо, пока не кончился.

— Есть один! — крикнул кто-то, и я не понял кто.

Строй сломался. Они посыпались из своего порядка, побросали бомбы куда попало, в степь, лишь бы не тащить — и вот эти вот дурацкие облачка разрывов в пустой степи, вдалеке от наших, стоили всего утра.

Дальше пошла свалка.

Я потерял Голубя на секунду и нашёл его сразу же — по заплатам на плоскости, по манере: он никогда не выводил из виража плавно, всегда чуть с рывком. Пристроился. Над нами и сквозь нас валились «худые», у соседей наверху шло своё, и в эфире стоял такой треск и такой ор вперемешку с цифрами, что разобрать можно было только интонацию.

— Тридцать второй, справа!

— Кто справа?! Я тридцать второй!

— Да не тебе!

— Кузьмин, отваливай!

— …ик, сзади, сзади, сза…

Я глянул на левую перчатку. Химический карандаш расплылся от пота в синее пятно, из которого читалась одна цифра — тридцать пять. Толку от неё было ноль.

Потом ниоткуда, снизу, вылез «як». Свой. Вылез прямо мне под нос, в лоб, метров с четырёхсот, и покачивать ему было некогда, и я на полсекунды поймал его в прицел, и в эти полсекунды у меня в голове успело провернуться всё: капот другой, кок другой, крыло другое, свой.

Палец я снял. Мы разошлись бортами так, что я разглядел его лицо — молодое, залитое солнцем, и рот открыт.

— Балда! — заорал я в никуда.

Он меня не слышал. У него не было передатчика.

Голубь в это время дрался с парой. Дрались они грамотно, эти двое: один вязал, второй ждал наверху, и как только Голубь выходил из виража, второй сваливался. Я подрезал ему заход очередью — не попал, но напугал, он ушёл вверх. Потом ещё раз. Потом ШВАК