Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Воронин отметил и это.

* * *

Первая ходка. Час ночи.

Грузились по проводу. Час назвали чужим голосом.

Мест дали не одиннадцать.

— Девять человек и девять мест, — сказал старшина с борта.

Воронин пересчитал. Сошлось.

Срез пришёлся на хвост списка. На тот, который он составил сам.

Два места питания остались на взвозе.

Кондратьев остался при них.

Отошли без сходней. С воды. Мотор взяли малым.

Берег ушёл сразу.

Вода в сентябре под утро такая, что рука в ней держится минуту. Через борт брало на каждой волне, и к середине все сидели в мокром до пояса.

Пахло соляром и палёной ватой. Соляр от мотора, вата — с той стороны.

Створ держали по двум огням. Огни разошлись.

Снесло.

Выгребли. Снесло опять.

Мотор давал меньше сноса и больше звука, и на воде это был единственный звук на версту кругом — свой, ровный, идущий из-под ног через доски в кости, и всякий на борту слушал его так, как слушают только то, что могут отнять.

Первый разрыв дал недолёт. Второй дал перелёт.

Вилка. Створ пристрелян.

Воронин отметил место и час.

Лечь было негде.

Всё лето часть жила на одной команде. В лодке её нет.

Нет грунта. Нет тени. Нет рельефа.

Есть борт и вода.

Савчук сел на дно. Упёрся спиной. Больше делать было нечего.

Накрытие легло справа. Коротко.

В лицо ударило водой — не брызгами, а плашмя, целым куском, и вода была тёплая. Это Воронин запомнил лучше всего остального: что она была тёплая, а через секунду опять холодная.

Под доской у него ходила чужая нога в ботинке без обмотки. Чья — не разобрал и не спросил потом.

Судно потянуло. Выправили.

Ящик сорвало с найтова. Ушёл.

Который — не видел никто.

Лыков считал минуты. Досчитал до одиннадцати и сбился.

На той стороне их ждали не одни.

К борту подали раненых. Их было больше, чем их девятерых.

Места туда — это места обратно.

В августе, на донском пароме, он уступил очередь двум машинам с ранеными, и это стоило суток.

Тут очередь не уступают. Тут её назначают.

Носилки принимали через борт. По двое.

Считал не он.

Высадились ниже створа. На триста шагов.

Триста шагов по берегу. Под тем, что било по створу.

Прошли.

Ящиков на пристани оказалось восемь.

* * *

Правый берег стоял стеной, и в этой стене было прорыто всё, что вообще можно прорыть.

Откос над водой был высокий, глинистый, и в нём на разных уровнях чернели ниши, щели и лазы, а выше, там, где начинался город, стояло то, что от него осталось; и жили тут не на берегу, а в берегу, потому что на самом берегу накрывало всё и всегда.

Часть получила штольню в откосе — старую, для чего-то хозяйственного, с двумя выходами, и мера у этой штольни была одна — выходы: в один выход это была бы мышеловка, в два — позиция.

К утру он сел писать распоряжение по мере, и это была первая бумага, которую он написал в городе, — раньше донесения, раньше расписания, раньше всего прочего.

Он написал прямо и без объяснений, что вёрсты и часы темноты в бумагах части больше не употребляются, а употребляются ходка, этаж, проём и число выходов, и что всякая привязка даётся не к предмету, а к предмету и его состоянию на число, потому что курган и балка стоят, а угловой дом может к утру перестать существовать.

В августе единица измерения переменилась у него молча, и он этого не отметил ни словом. В сентябре он отметил её приказом, за подписью, первым же утром.

Капитан Серов пришёл в штольню к десяти, без предупреждения и без сопровождающего.

Он был офицером связи с армейским разведотделом, то есть тем человеком, через которого часть теперь получала задачу и сдавала сделанное, и в этом берегу он жил не первую неделю: вошёл не пригибаясь там, где не нужно, и пригнулся там, где нужно, а карту придержал левой, потому что тыльную сторону правой кисти у него стягивал ожог.

Говорил он быстро и негромко, вопросы задавал не о том, что было, а о том, что из этого выйдет, и кружку с водой поставил на край карты, а не на карту, чтобы не дрожала на сквозняке от второго выхода.

Воронин доложил первое городское наблюдение — место, откуда бьют по створу, — и доложил его так, как оно было добыто, ничего не сглаживая.

Взял он его сам, с борта, по вилке: недолёт, перелёт, накрытие — единственный промер, который на воде вообще возможен, потому что ногами там мерить нечего. Вторую половину он добрал со слов старшины, возившего тут третью неделю и назвавшего квадрат словами; фамилия старшины стояла в журнале, и помета «со слов» стояла рядом, как он сам себе и предписал три дня назад.

Серов выслушал до конца, посмотрел на карту и карандаша не взял.

— С одной точки не перечёркиваю.

— Наблюдение и слова местного.

— Слова местного — это половина. Дайте вторую, и я перечеркну.

Он сказал это без нажима, как говорят вещь, которую повторяют по десять раз на дню и давно перестали объяснять, и Воронин спорить не стал: возразить он мог только тем же наблюдением, с которого начал.

Это было его собственное правило — то самое, купленное на меловом скате и отменённое им у себя тридцать первого.

Вторую точку он назначил на следующую ночь.

Старшины на следующую ночь на переправе не оказалось.

Сменился, убыл, ушёл с судном — сказать никто не мог, а спросить было не у кого, потому что на створе за сутки менялось всё, кроме самого створа. Фамилия в журнале осталась, и пометка «со слов» осталась рядом с ней, и обе они были в полном порядке; не было только человека, который за ними стоял.

Со вторым делом было хуже, и оно было своё.

Аппарат в городе был. Оператор был. Ключ был. Работать было не на чем, кроме остатка в двух банках, привезённых при рациях.

Ток стоял в списке последним.

Срезали не по редкости, а по линии — с хвоста, не глядя, — и линия прошла ровно по тому месту, куда он сам его и поставил.

Стационарного тока в городе не будет и не предвидится: движок остался за рекой, при чужом узле, а с ним осталась и августовская договорённость, потому что куплена она была