Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Потом он положил на стол новую заявку, и в ней стояли уже не квадраты.

В ней стояли дома. По номерам, по девять на неделю.

— Это втрое против того, что я могу, — сказал Воронин.

— Знаю. Я не прошу больше, чем можете. Я показываю, сколько просят с меня.

Единственный настоящий актив части на входе в город — место, откуда бьют по створу, взятое дважды и честно, с воды и с берега, — к двадцать пятому оказался привязан к дому, которого больше не было. Правило двух точек требовало времени. Привязка требовала, чтобы за это время предмет уцелел. В городе не выполнялось ни то, ни другое, и оба условия поставил он.

Про Семёнова напомнила бумага, пришедшая с той же оказией, что и заявка.

Это было дополнение к прошлогоднему запросу о прохождении службы — три строки, без срока и без требования ответить, просто уведомление, что запрос числится в производстве. Воронин прочёл, отметил дату и убрал в сумку — туда же, где лежали ориентировка и сложенный вчетверо лист.

В сумке становилось тесно от бумаг, которых нельзя было ни отдать, ни уничтожить.

Костров подошёл к столу поздно, когда Серов уже ушёл.

Он посмотрел на схему, взял карандаш и написал поперёк одного из квадратов заводское имя места — своей рукой, крупно и не по-штабному, потому что другого имени у этого места для него не было.

Воронин оставил слово на схеме — дословно, чужой рукой.

Он взял именной список, поставил против фамилии Кострова должность и число и пересчитал строки.

Схему он не свернул — она осталась лежать на столе, чужим словом кверху.

В списке стало тринадцать.

Из тринадцати в городе было девять. Один лежал за водой. Трое были на юге и не отвечали третью неделю, и вычеркнуть их было не по чему.

Глава 15

«Фланги»

Заявка лежала на ящике четвёртые сутки, и против девяти номеров стояли две галки.

Дома в этой заявке были настоящие, с номерами, и Серов не выдумал ни одного: их у него просили сверху, и он передавал вниз ровно то, что просили. Часть могла дать три дома в неделю, и то не всякую. Разница была не в усердии и не в храбрости, а в том, что ходка занимает ночь, а ночей в неделе семь, и две из них съедает погода.

Воронин считал эту разницу каждое утро и каждое утро получал одно и то же. Разница не уменьшалась ни от чего, кроме людей, а людей не прибавлялось.

Двадцать восьмого Озерова принесла ему листы приёма.

Окон у неё оставалось четыре — те самые, что она пересчитала под остаток; в эти четыре она слушала, и больше часть в эфире ничего не делала. Слушала она не то, что ей полагалось слушать, а всё, что доставало.

— Тут не наш кусок, — сказала она. — Северо-запад, за Доном. Но я третью ночь его беру, и он мне не нравится.

— Чем?

— Школой. — Она положила лист. — Не немецкая. Позывные не по их правилу, служебные сокращения другие, и квитанции идут вдвое длиннее, чем надо. Немец так не работает четвёртый год.

— Румыны?

— Не знаю. Я по этой сети не работала никогда.

Воронин посмотрел на её колонки.

Он знал, что она права, и знал это не из колонок. Он знал, что на фланге стоят не немцы, знал, чем это кончится и когда, и знание это лежало в нём мёртвым грузом с той самой июньской бумаги, потому что предъявить его было не с чем и некому.

Предъявить можно было только то, что кто-то промерил.

— Сколько это в бумаге? — спросил он.

— В бумаге это одна строка. «Отмечена сеть с иным порядком работы».

— И что с ней сделают?

— Ничего.

Сказала она это без обиды и была права опять.

Признак был. Признак был один, и стоил он ровно столько, сколько стоит один признак: ничего.

Второй взять было неоткуда. Сеть эта шла за сто с лишним вёрст, и всё, что о ней можно было узнать из города, Озерова уже узнала за три ночи.

Тридцатого он снял с квадратов Дегтярёва и поставил его к раненым на пристань.

Механику эту часть завела в сентябре и знала, чего она стоит: спросить человека можно один раз, а назавтра переспросить будет уже некого. Раненых с северных участков привозили редко, и Дегтярёв просидел там две ночи впустую.

На третью привезли двоих с плацдарма выше по реке.

* * *

Второй признак пришёл бумагой, и пришёл он не оттуда, откуда его ждали.

Раненый артиллерист с северного плацдарма отдал Дегтярёву не сведения, а расчётный лист — свой, на довольствие, с обратной стороны которого он от нечего делать переписал то, что слышал на батарее от корректировщика: участок такой-то приняла одна дивизия там, где до неё стояло больше.

Больше — это было слово со слов, и не от того, кто видел. Переспросить артиллериста Дегтярёв не успел: его увезли той же ночью.

Воронин записал и его, и фамилию, и пометил, как теперь помечал всё.

Со вторым признаком он пошёл к Серову третьего октября.

Серов выслушал, посмотрел на две строки — эфир и расчётный лист — и не взял карандаша, потому что брать его было не за чем.

— Это не участок, — сказал он. — Это разговор.

— Это два независимых источника.

— Это две строки, из которых одна со слов раненого, а вторая со слов вашей телеграфистки про сеть, которую она слышит третью ночь. — Он говорил быстро и не повышая голоса. — Я не спорю с вами. Я говорю, что мне с этим наверх нельзя.

— Что можно?

— Число.

И это было то самое, чего Воронин добивался, — потому что до этой минуты он сам не мог сформулировать, какое.

Мысль «на флангах слабее» не стоила ничего. Её знали и без него, и знали давно, и всякий, кто её произносил, произносил её как общее место, под которое не подписываются и по которому не двигают армий.

Пригодное для решения было другое, и оно раскладывалось на четыре счёта.

Сколько фронта приходится на дивизию — то есть на сколько шагов один человек и