Чужие петлицы 3 - Роман Тард

ни постами, ни дозорами, ни санями с продовольствием. Савчук просидел над ней световой день и не увидел там никого, кроме двух баб, ходивших за водой мимо обоих охранений, будто их и не было.

Двух остальных величин не было.

Плотность стволов промерить не вышло: с одного места считалось четыре, с другого — семь, и какого калибра, разобрать не удалось ни разу, потому что щиты стояли к ним ребром, а подойти ближе значило подойти по открытому днём.

Время подхода резерва не мерили вовсе: за шесть суток на участке не случилось ни одного выстрела, по которому этот час можно было бы засечь. Тихо там было так, как в городе не бывало с августа.

Воронин переписал принятое набело и просидел над ним до света.

Две величины из четырёх были тем самым, о чём он писал в инструкции, и ровно тем, чего Серов не возьмёт: полоса, промеренная одним человеком в одном месте, и балка, которую не обходят, — это опять две строки, только теперь стоившие двух человек, недели города и почти всего тока.

И при этом обе строки были настоящие, и он знал это твёрже, чем что-либо знал за это лето.

Девятого он не понёс их Серову.

Он сел писать не донесение, а запрос — на две недели и на двоих людей сверх штата, с указанием, что именно останется недобранным, если не дать ни того, ни другого. Внизу он поставил, чего это будет стоить в домах: три номера в неделю против девяти, и так до ноября.

Бумага выходила такая, какую наверху читают один раз и откладывают, и он это понимал, пока писал.

Он всё равно её написал, потому что предъявить было больше нечего, а не предъявить — значило оставить обе строки там же, где четвёртый месяц лежало несказанное.

Глава 16

«Оптика»

Запрос вернулся десятого, и на нём стояла резолюция в одну строку: людей нет, срок не утверждается, работать наличными силами.

Ниже, другой рукой и чернилами другого цвета, было приписано: «В части штата не хватает трёх. Направляется один».

Один пришёл в ночь на одиннадцатое, с обратной ходкой, вместе с порожними носилками.

Он вылез из лодки сам, но на берег поднимался долго и на второй трети остановился, чтобы переставить правую ногу иначе. Потом поднялся до конца и стал на пристани, не оглядываясь на реку.

— Товарищ капитан. Красноармеец Панасенко прибыл после лечения.

— Нога теперь как держит?

— Срослась. — Он подумал. — Не так, как была.

Он был кряжистый, седеющий, с тёмными глазами и старым рубцом через бровь ещё с Гражданской, и стоял ровно, потому что стоять ровно ещё мог. Ходить он теперь мог тоже, но иначе, и это было видно с третьего шага.

Воронин не спросил, годен ли он.

В списке стало четырнадцать. В городе из них было восемь, и из восьми двое ходили через ночь, а один третьи сутки не спал. При таком счёте вопрос о годности не задают. Его задают, когда есть кем заменить.

Под землёй Дед первым делом обошёл всё, до чего мог дойти.

Он прошёл штольню от завала до второго выхода, спустился к воде и поднялся обратно, потрогал крепь в двух местах и постоял у сквозняка, соображая, откуда тянет. Потом сел там, где тянуло, и стал мять в пальцах самокрутку, не зажигая её и не прикуривая ни у кого. Такая у него была манера: пока не додумает, не зажжёт.

Спрашивал он в тот вечер один раз, и спрашивал не то, что спрашивают вернувшиеся.

Он не спросил, кого нет. Он спросил, где кто, — и пошёл по старому порядку номеров, как ходил бы по нему на построении.

— А Третьяк наш где ходит?

— На юге. Не отвечает с сентября.

— Кондратьева куда дели?

— За рекой, на левом берегу. Ушёл шестого.

— Калинкин с вами вернулся?

— Вывезен раненым в сентябре. В списке стоит.

— Гридя хоть жив-здоров?

— Здесь. Спит вторые сутки за все прошлые.

На этом он принял ответы и больше не спрашивал, и Воронин не сразу понял, отчего вопросы вышли такие. Вопрос «кого нет» в этой части был не про то. Живы были все, кого он назвал, и никого из них не было на месте, и слово, которым это называлось, было не «потери», а «разнесло».

К Кострову Дед приглядывался и не сказал ему ни слова.

Он смотрел, как тот перед выходом проверяет стену костяшками, как вытряхивает из каски крошку, как называет направления не сторонами света, а цехами, — и сказал о нём одному Воронину и коротко: чужой сержант ходит правильно, а таких обыкновенно теряют первыми, потому что на них всё держится и их за это не берегут.

На вторые сутки он подошёл к столу, где лежала схема Серова.

— Дозвольте посмотреть, командир.

Он смотрел долго. Схема была рабочая, перечёркнутого на ней прибавилось за три недели немного, а рядом лежал журнал выходов — двенадцать строк с часами, последняя позавчерашняя.

— Ходите хорошо, — сказал он наконец. — Только всё в один час.

Воронин сверился с журналом.

Выход в первом часу. Второй выход в первом часу. Третий — в половине первого, и это было единственное исключение за три недели, и оно объяснялось погодой.

— Час выбирали не наугад. В первом часу у них смена постов и меньше ракет.

— Так и я про то же. — Дед не спорил и не поучал; он говорил тем ровным полтавским говором, каким объясняют, где течёт крыша. — Вы выбрали правильно. И потому третью неделю ходите правильно, и всё в одну дырку. Хто на вас смотрит, тому и считать нечего.

— А место? — спросил Воронин. — Место всякий раз другое.

— Место другое, — согласился Дед. — Место вам дают. — Он повёл пальцем по схеме, не касаясь её. — Тут завод, тут балка, тут яр. Куда ни пошли — всё одно завод, балка да яр. А час вы себе берёте сами. И он у вас один.

Он сунул самокрутку в карман, так и не закурив.

Воронин просидел над журналом до утра и к утру нашёл то, чего искать не собирался.

Сперва он проверил, правда ли это. Правда была даже хуже сказанного: двенадцать строк за двенадцать ночей укладывались не в час, а в сорок минут, и