Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Час он назначил другой. В третьем.

* * *

Поднялся в два сорок. Один.

Марш. Площадка. Марш.

Чердак. Окно на север.

Лёг на балку. Прижался.

Предмет виден. Два ствола. Третий за стеной.

Считал.

Тридцать шесть минут — спокойно.

Потом заметил.

Не движение. Отблеск.

Левее. За путями. Верхний этаж.

Один раз. Через минуту второй.

Стекло даёт блик дважды за час.

Оптика — когда ведут.

Его вели.

Он не шевельнулся.

Досчитал строку. Дописал. Убрал карандаш.

Дальше правильных движений нельзя.

Отход назначен: тем же маршем, в пролом.

Марш показал бы, откуда пришёл.

Он пополз не к маршу.

К южному окну.

Показал: уходит на юг.

Постоял лишнюю секунду.

Дал себя увидеть.

Ушёл вглубь. Там не видно.

Вернулся к северному. Ползком. По-за балками.

Лежал восемь минут.

Блик повторился. Левее прежнего.

Ждут на юге.

Приняли.

Спустился не маршем. Скобой, с торца.

Внизу пошёл не в пролом.

Вдоль стены. В другую сторону.

Сто шагов чужим направлением.

Показал второй раз.

Сел за грудой. Ждал.

Никто не выстрелил.

Ни тогда. Ни через десять минут.

Ни через двадцать.

Он поднялся и пошёл домой третьим путём.

Его не знал никто, кроме Кострова.

Путь он выбрал ещё днём.

На всякий случай.

Случай пришёл.

* * *

Он вернулся в штольню в шестом часу и до света сидел над двумя вопросами, из которых ответить мог только на первый.

Первый был рабочий: что теперь делать с чердаком, с кварталом и с часом. На него он ответил к утру и ответил жёстко — чердак из работы вычеркнуть совсем, квартал взять с земли или не брать вовсе, час выходов впредь тянуть жребием из трёх, а не назначать по смене постов, потому что всякое разумное основание, применённое трижды подряд, перестаёт быть основанием и становится приметой.

Второй вопрос был не рабочий, и потому он записал его в счёт.

По нему не выстрелили.

Расстояние было не больше того, на котором работают всё лето. Он сам стоял в слуховом окне лишнюю секунду и стоял открыто. Оптику вели по нему тридцать минут и знали, что он там.

И не выстрелили.

Воронин раскрыл последний лист, где с июля стояли две строки — юг, где их отпустили с дороги, и людный восток с рамочными антеннами, — и вписал третью.

Он не написал «повезло». За три месяца он выучился не писать этого слова: везение, встречающееся трижды в одном и том же виде, — не везение, а чей-то порядок, которого ты не знаешь.

Что это был за порядок, он придумать не мог.

Он перебрал всё, что перебрал бы на его месте всякий: плохой стрелок, неудобный угол, приказ не обнаруживать позицию, экономия патрона, наблюдатель без права открывать огонь. Каждое объяснение годилось по разу и ни одно не годилось трижды.

Оставалось то, чего он не любил и чем не пользовался: кому-то он нужен не мёртвым.

Мысль эта была бесполезной. Из неё не следовало ни одного действия, кроме тех, которые он и так уже сделал.

Восемнадцатого он собрал часть и объявил новый порядок выходов.

Жребий из трёх часов, тянуть перед выходом и никому не объявлять заранее. Объект берётся с земли или не берётся. Чердаков, колоколен и верхних этажей не занимать вовсе.

Последнее он произнёс тем же голосом, что и первые два, и знал, чего оно стоит: высота была единственным местом, где часть могла взять вторую точку, не имея второго человека.

Костров заговорил первым, и заговорил не о своём.

— На четырнадцати квадратах с земли не видать ничего, товарищ капитан. Там завал на завале. Я эти квадраты только сверху и брал.

— Знаю. Потому и вычеркнул.

— Так что мне с ними делать?

— Не брать вовсе. Пока не будет людей.

Костров снял каску, вытряхнул из неё крошку и надел обратно.

— Тогда мы за неделю сделаем два дома вместо девяти, — сказал он. — Как в ту неделю.

— Три, если повезёт с погодой.

Он не стал объяснять, почему это дешевле, чем терять по человеку на дом. Объяснение было длинное, и держалось оно на одном чердаке, где по нему не выстрелили, а такого объяснения в части не понял бы никто, включая его самого.

Про оптику он сказал в двух словах и без подробностей: точку вели, точка вычеркнута.

Дед на этих словах достал кисет и стал крутить.

— А стрельнули по вам? — спросил он.

— Нет.

Дед покрутил ещё немного, потом посмотрел на самокрутку, будто впервые её увидел, и сунул в карман недокрученной. Крошка табака осталась у него на пальцах, и он не стал её стряхивать.

— Плохо, что не стрельнули, — сказал он. Помолчал. — Хто стреляет, тому от вас надо одно. А хто не стреляет — тому надо чего-то другое, и вы того другого не знаете, командир.

Это было то самое, что Воронин записал ночью в счёт, только сказанное так, что стало хуже.

К двадцатому с фланга пришёл третий сеанс.

Кондратьев и Савчук держались на участке шестнадцатые сутки и передавали короткими выходами через день, экономя то, чего у них не было. Третья величина не сходилась и у них: плотность стволов они брали теперь не глазом, а по следам — по местам, где земля под станиной осела, и по колеям к позициям, — и число выходило вдвое меньше, чем считалось глазом с большого расстояния.

Четвёртой величины по-прежнему не было. На участке за шестнадцать суток так и не выстрелили ни разу.

Воронин перечитал это дважды и понял, что тишина на фланге и тишина на чердаке — про разное, и связывать их нельзя, а не связать невозможно.

Двадцать первого Серов пришёл и принёс не заявку.

Он принёс бумагу из армии, короткую, с двумя вопросами, и по тому, как он положил её на стол — не подвинув, а просто выпустив из пальцев, — было видно, что вопросы не его.

Спрашивали, откуда у части сведения о полосе за Доном, если задача на неё не ставилась.

И спрашивали, кем санкционирован выход двоих за пределы городского участка.

— Это не мне, — сказал Серов. — Это мне переслали, чтобы я передал вам. Я и передаю.

— Кто спрашивает и куда пойдёт?

— На бумаге не сказано. — Он посмотрел на неё сверху, не наклоняясь. — Сказано «прошу разъяснить». Так пишут, когда бумага пойдёт дальше,