Чужие петлицы 3 - Роман Тард

не мог и в бумагу такого не писал. Кончилось то, что тратят в первую очередь: люди, способные лезть вперёд сегодня, после того как лезли вчера и позавчера. За семнадцать суток непрерывного штурма на этом участке израсходовали не только тех, кого считают, но и тот запас, которого в ведомостях нет и который восстанавливается неделями.

Он проверил себя по единственному, что у него было проверяемого, — по своей же карте.

Двенадцать очагов, установленных дохождением, стояли на местах, разбросанных так, что никакая линия через них не проводилась. Между ними лежали одиннадцать пустых мест, и в четырёх из них, по показаниям дошедших, не было в эти сутки никого — ни своих, ни немцев. Пустое место посреди штурма означает, что штурмующему некем его занять.

Двадцать девятого не пришёл сеанс с фланга, и это был первый пропуск за двадцать три дня работы по расписанию.

Озерова сидела оба оставшихся окна и вышла из-за стола только тогда, когда кончилось второе, и доложила ровно, без единого лишнего слова, что эфир на условленных частотах чист, что чужой работы на них тоже нет и что из этого не следует ничего, кроме самого молчания. Воронин с ней согласился вслух и про себя посчитал по-другому: за двадцать три дня Кондратьев не пропустил ни одного срока, а человек, который двадцать три раза вышел вовремя, на двадцать четвёртый не выходит по одной из трёх причин, и две из них означают, что выходить больше некому.

Записал он при этом только то, что имел право записать, — что сеанса не было, — и заставил себя не строить из этого ни одного вывода, потому что выводов у него на этой неделе и без того выходило больше, чем показаний.

Донесение он писал полдня и написал его короче всех своих донесений за осень.

В нём стояли двенадцать точек с координатами, у каждой — фамилия дошедшего и дата дохождения, и одна точка была занесена как занятая противником с фамилией того, кто это установил и не вернулся. Отдельной графой, за подписью, шло то, что в карту не идёт: за тридцатое на участке не отмечено ни одной атаки, ни одного танка, ни одного самолёта.

Он не написал ни одного вывода. Выводы делают те, кому положено, из того, что им подадут.

Под донесением он подвёл счёт недели, потому что счёт этот всё равно спросят, а спрошенный вовремя стоит дороже поданного по требованию.

За девять суток — девятнадцать выходов. Один человек и одно место из тех, что уже держали.

Двенадцать очагов установлены дохождением. Семь оказались меньше, чем значились в последних донесениях штабов. Четыре не значились там вовсе.

Одиннадцать мест остались пустыми, и четыре из одиннадцати были пусты по-настоящему: ни своих, ни немцев.

Это была единственная величина недели, из которой выходило больше, чем список.

Людей в городе осталось семь, из них один хромал, а другой второй месяц ходил с рукой, не собирающей щепоти.

Серов взял донесение тридцать первого в девятом часу и прочёл его при нём, стоя.

— Двенадцать, — сказал он. — У меня было четыре.

— Одиннадцать пустых.

— Пустые я вижу. — Он смотрел не на точки, а на графу с фамилиями. — Это чем подтверждено?

— Тем, что подписано. Каждая точка — своей фамилией.

— А восьмая?

— Восьмая тоже. Фамилией того, кто не вернулся.

Серов посмотрел на него и ничего про это не сказал, и Воронин был ему за это благодарен так, как за осень не был благодарен никому.

В половине первого с юга пошёл звук, которого на этом участке не слышали с середины месяца, и звук этот шёл не к ним, а от них.

Контратаку вели не они и не при них. Её вёл стрелковый полк чужой дивизии, о существовании которого Воронин узнал только вечером и только из-за того, что Серов обмолвился номером. К темноте на заводе взяли обратно три цеха — мартеновский, калибровый и сортовой, — и мартеновский был тот самый, в котором их накрыло двадцать четвёртого и в котором сержант без петлиц держал второй ряд опор с девятью людьми.

Воронин спросил про сержанта в тот же вечер и не получил ответа ни в тот вечер, ни после.

Про восьмой очаг он спросил тоже.

Восьмой в отбитую полосу вошёл. Угол, ради которого Дегтярёв пошёл в обход и из-за которого не вышел обратно, к ночи тридцать первого снова числился за своими, и вся его цена в этот час равнялась ста двадцати шагам заводской земли и одному человеку, которого на ней уже не было.

Земля вернулась. Человек не вернулся. Между этими двумя строками не стояло никакого равенства, и он не стал его выводить.

В именном списке против фамилии Дегтярёва он поставил не «убит», потому что тела не видел никто, а то, что ставил всю осень: «не числится с 27.10, установлено дохождением». Хлеб лежал в его сидоре нетронутым, и половин было две.

Первого ноября пришла бумага, и пришла она не по той линии, по какой он её ждал.

Он ждал ответа на «Выход санкционирован мною» — то есть взыскания, вопроса или молчания, из которых молчание было бы худшим. Ответа не было. Вместо него в бумаге стояло, что ему надлежит к сроку подготовить материалы по работе части за август — октябрь и быть готовым убыть с ними по вызову.

Ни срока, ни места вызова в бумаге не стояло.

Он прочёл её дважды и не понял главного: подготовить материалы требуют и от того, кого собираются слушать, и от того, кого собираются спрашивать, и по бланку эти два случая не различаются никак.

Различаются они только тем, кто встретит на месте.

Глава 18

«Доказательство»

Кондратьев и Савчук вышли к пристани в ночь на третье, и вышли они не с той стороны, с какой их ждали, потому что обратной ходки им никто не назначал и назначить было некому.

Шли они восемь суток вместо трёх. Последние двое суток шли без хлеба, вдоль левого берега, вниз, отыскивая створ, где перевозят по ночам не по литеру, а по совести; и створ такой нашёлся, и перевёз их старик на плоскодонке, не спросив бумаги и не взяв ничего, кроме табака, которого у них не было.

Савчук на пристани сел и не встал, пока его не подняли под руки. Ноги у него были в порядке, а