Чужие петлицы 3 - Роман Тард

В цехах не было часа. Били сутки напролёт, с перерывами не по расписанию, а по тому, когда у бьющего кончалось. Выходить приходилось не в назначенный час, а в тот, который выдался. Разводить по времени стало нечем — время перестало иметь стороны.

Он вычеркнул пункт через тринадцать суток после того, как его написал, и записал под ним, чем теперь разводит: местом входа и человеком, который ведёт. Больше разводить было нечем.

Механику он завёл в первое же утро и завёл из летнего.

Очаг считается установленным, если до него дошли и вернулись. Не «слышали стрельбу оттуда». Не «должны быть там». Слышанное идёт отдельной графой и в карту не попадает. В карту идёт то, за чем стоит фамилия дошедшего.

Правило это он написал в сентябре про немецкие показания. Теперь оно встало на своих.

Двадцать пятого взяли четыре очага. Двадцать шестого — три, и один не нашли.

Не нашли — тоже строка. Худшая из всех. Место, где вчера держали, сегодня не отвечало ничем. Ни своими, ни чужими. Пустой пролёт, битый кирпич, никого.

Двадцать седьмого пошли к восьмому.

Восьмой стоял в северо-западном углу. В этот самый день немец взял угол. Часть об этом не знала. Связи с углом не было четверо суток. Последнее донесение шло четвёртые сутки и говорило, что там держат.

Пошли трое. Костров, Дегтярёв, Гридин.

Перед выходом Дегтярёв поймал Воронина у стола и спросил не про задачу.

— Товарищ капитан. У пятого очага, где девять человек. Им хлеб носят?

— Не знаю.

— Значит, не носят, — сказал он. — Я у них вчера смотрел. Сухари третьи сутки одни.

— Что предлагаешь?

— Ничего не предлагаю. Я свою половину туда снесу, когда пойдём мимо.

Воронин сказал: неси.

Мимо пятого они той ночью не пошли.

Костров вёл. На подходе положил ладонь на стену. Потом костяшки. Послушал.

Сказал: за стеной пусто.

Стена не гудела.

Она не гудела не потому, что за ней было пусто. За ней была кладка. Её заложили ночью, в два кирпича. С этой стороны стена осталась той же стеной. Метод, которым Костров читал заводские стены двадцать лет, второй кладки не брал.

Дегтярёв пошёл в обход. Взять угол с другой стороны и посмотреть, кто там.

Он взял. И посмотрел. И этим установил.

Обратно он не вышел.

Ждали до света. Потом до полудня. Гридин ходил дважды. Обе ночи возвращался ни с чем: на подходах стояли уже не свои.

Так восьмой очаг получил свою запись. Занят противником. Установлено двадцать седьмого. Показавший — Дегтярёв, не числится.

Дед в ту ночь пришёл к нему сам.

Он не садился и самокрутки не доставал. Сказал коротко: сержанта надо снимать.

— Кем?

Дед подумал.

— Никем. — Он вытер ладонь о полу и не сел. — Я знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтоб вы знали, что снимать надо. Когда будет кем.

Он ушёл, и Воронин записал это. Не в карту. В свою тетрадь, где с сентября лежало то, что нельзя ни сделать, ни забыть.

Счёт по карте вёл он же. На выходы Дед не годился, а держать двадцать три места в голове, с фамилиями и датами, мог лучше всех — потому что не отвлекался на то, чтобы дойти.

Сошко в эти сутки лазил больше всех, и лазил он хорошо.

Правое запястье у него не держало вес с прошлого августа, и на завалах, где надо тянуться и висеть, это должно было ставить его последним. Ставило первым: за год он переучился так, что левая делала всё, а правая только придерживала, — а на битом кирпиче тот, кто не доверяет одной руке, лезет вернее того, кто доверяет обеим.

В донесение это не шло. Такого в донесения не пишут.

Гридин ходил.

Правая щепоть у него так и не собралась после госпиталя: кулак был, трёх пальцев вместе не выходило. Мелкой работы он с августа не делал и делать не мог. Здесь мелкой работы и не было. Здесь надо было тащить, держать и подпирать, и на это годился полный кулак.

Он вытащил на себе двоих из шестого очага — не своих, чужих, из тех девяти, что нашлись под завалом за прокатным. Тащил левой, правой подпирал. Обошлось.

Он этого в доклад не внёс, и Воронин внёс сам, отдельной строкой, потому что строка была не про подвиг, а про то, что человек с негодной рукой второй месяц ходит и делает.

Костров после этого перестал класть руку на стены.

Он шёл теперь как чужой в своём городе. Глазами. Медленно. Проверяя дважды. Водил он вдвое хуже прежнего, и Воронин ему этого не сказал.

Сказал он другое и сказал сразу, до света. Откладывать было нельзя.

— Ты довёл до восьмого. Немец заложил стену ночью. Этого не слышно.

— Я не услышал.

— Этого не слышно, — повторил Воронин.

Костров надел каску. Вытряхивать из неё в этот раз ничего не стал. Ушёл на выход.

Двадцать восьмого стало хуже всего.

Немец бросил в дело всё, что имел. На заводских участках не осталось ни сплошного фронта, ни ясности, чей пролёт. Очаги держались кучками. Между двумя своими кучками могла стоять третья, чужая. Ни одна из трёх не знала про две другие.

В эту ночь часть взяла два очага и потеряла одно из мест, взятых двадцать пятого.

К утру двадцать девятого на кальке Серова стояло двенадцать перечёркнутых и одиннадцать пустых.

* * *

Двадцать девятого работали до света, а тридцатого впервые за неделю не работали вовсе.

Тридцатого на всём участке шла одна перестрелка, и шла она так вяло, что Гридин, просидевший половину дня у выхода, доложил вечером не то, что видел, а то, чего не видел: за десять часов ни одной атаки, ни одного танка и ни одного самолёта над заводским краем. Воронин записал это в отдельную графу, потому что виденное одним человеком в карту не шло, а не записать было нельзя: тишина такого качества за два месяца в городе случалась второй раз, и первый раз он видел её не здесь, а на фланге за Доном, и там она означала, что мерить нечего.

Здесь она означала другое, и он не сразу нашёл, что именно.

Она означала, что у противника кончилось.

Не «кончился резерв» — этого он знать