Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Густава Адольфа в чести. Особенно Кшиштоф, старший брат Януша. Сказывают, что шведский король Кшиштофу литовскую корону за помощь пообещал, а Януша в фельдмаршалы произвёл. Но нам до того дела нет, — усмехнулся полковник. — Главное, что Януш меня с давних пор знает, а за хорошую службу полновесной монетой платит. А деревня, — хмыкнул он. — Курляндский герцог сейчас против шведов воюет, а значит, и деревня эта вражеская. Выходит, мы шведскому королю помощь оказываем.

Один из наёмников вылил на старика ведро морской воды. Тот застонал, отфыркиваясь, заскрёб ногами по вытоптанной траве.

— Ну что, очнулся? — смерил пленника равнодушным взглядом полковник. — Покажешь, где серебро или под другое ребро железо сунуть?

— Скажу, милостивый господин, — зарыдал тот как ребёнок. — Всё отдам! Не надо только!

— Вот, а говорил, что нет ничего.

— Все так говорят, — согласился с командиром Януш.

Наёмники, подхватив старика, потащили к укрытой за домом захоронке. Полковник поднялся, поправив пистоли за поясом, развернулся к ближайшему дому.

— Пошли, перекусим да спать. Воинам больше не пить. Завтра до света в сторону Митавы повернём. Кто не поднимется, кишки на саблю намотаю.

Януш кивнул, обернувшись, продублировал приказ двум лейтенантам. Те, резво огибая лежащие на дороге трупы, двинулись вдоль домов, доводя слова командира до наёмников. Значит, скоро всё стихнет. Дураки, что пропускают мимо ушей приказы пана Лисовского, в отряде долго не живут. Уж это за те семь лет, что под его рукой половину Европы объехал, капитан для себя уяснил.

В доме Тишка, денщик полковника, уже расстарался, выставив на стол всё, что смог найти у старосты. Рядом, возле печи на широкой лавке была приготовлена постель, в углу, тихо хлюпая разбитым носом, притулилась девчушка, затравленно хлопая широко раскрытыми глазами.

— Пшёл отсюда, — скомандовал Лисовский. — И девку забери, — остановил он кинувшегося к двери Тишку. — Возится неохота. Можешь сам попользовать.

Тишка шустро ухватил взревевшую девушку за косы, врезав ещё раз, выволок за дверь. Януш, дождавшись кивка полковника, сел за стол, подтянул к себе миску с жареной рыбой.

— А всё же зря мы ушли из Фландрии, пан Александр, — вздохнул он, сплёвывая на стол рыбную кость. — Так как раз сейчас генерал Спинола войско, чтобы идти на помощь императору, собирает. Чем испанские эскудо хуже польских дукатов?

— Не хуже, — зачавкал в ответ Лисовский. — Вот только мне посчитаться тут кое с кем нужно. Старый должок вернуть. Пока Густав в Польше правил, мне здесь места не было. Теперь иное. Со шведами да под знаменем Радзивиллов за прошлые обиды спросить смогу. Сначала здесь, — глаза полковника полоснули словно бритва, заставив Януша похолодеть, — а там, может, и до Московии прогуляюсь. Должны там уже позабыть обо мне.

Януш кивнул, вспомнив, как ненавидел полковник русичей. Тех немногих, кто за эти годы к нему в руки попадал, на куски резал. До сих пор не может простить, как за ним в смутные годы, словно за зайцем повсюду гонялись.

— А правду люди сказывают, пан Александр, что за твою голову Годунов большую награду обещал?

— А тебе зачем о том знать? — Януш и охнуть не успел, как к горлу прижалась полоска острой стали. — Предать хочешь⁈ — склонился к нему через стол полковник. — Так это ты зря.

— Погоди! — давясь словами, зачастил капитан, стремясь оттянуть неизбежное. — Не смогу я тебя предать, даже если бы и захотел! Я сам Годунову первый враг!

— Это как? — нож от горла Лисовский не убрал, но хоть не режет пока, уже счастье великое.

— Не Януш я! И писарем у князя Острожского никогда не служил. Я тоже от розысков царя скрывался, вот околичным шляхтичем и обозвался.

— Ишь ты, — скривил губы в зловещей улыбке Лисовский. — Семь лет рядом со мной таился. По-польски опять же хорошо говоришь. Так кто же ты такой, московит? Или мне ратников кликнуть и вдумчиво тебя расспросить?

— Молчанов я, Мишка! Это я мать Федьки, когда самозванец к Москве подъезжал, придушил. Потому и враг я Годунову наипервейший!

— Молчанов⁈ — заржал полковник, убрав, наконец-то, нож. — Занятно. Так может это мне твою голову за награду Федьке отвезти⁈

Глава 7

18 мая 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Открывают! Открывают ворота, Фёдор Борисович!

— Вижу, что открывают, — пряча улыбку, оглянулся я на Михайлова. — А ты что, сомневался, что ли, Архип? С кем здесь воевать?

— А Архипу с его снайперами всё равно с кем, государь — остался верен себе Подопригора, не упустив случая съязвить. — Им бы только пострелять.

— Ничего, полковник, — под дружный смех окружающих меня генералов, похлопал я по плечу Михайлова. — Война только началась. Настреляетесь ещё. А Киев без крови брать нужно было. Крепко брать. Навсегда.

На то, что киевляне не сядут в осаду, без боя открыв ворота, я надеялся ещё только затевая этот поход. Всё же подавляющая часть городского населения, несмотря на Брестскую церковную унию, продолжает исповедовать православие и последующими после унии притеснениями со стороны католиков очень недовольна. Недаром киевские монахи в тайне от польских властей ведут переговоры с иерусалимским патриархом Феофаном о восстановлении православной Киевской метрополии.

К тому же в городе очень сильно влияние запорожцев: как низового войска во главе которого стоит мой ярый приверженец Яцко Бородавка, так и реестровых казаков во главе с войсковым старшиной Григорием Тишкиневичем. Последний хоть и мой давний недруг (сподвижник Сагайдачного, что высказывался за мою казнь во время казачьего суда в Варне), но деятельный сторонник православия.

Ну, и о политической подоплёке забывать не нужно. Всё же после люблинской унии это польский город, а рядом со мной на коне польская королева сидит. Киевский воевода пан Томаш Замойский к войску взбунтовавшегося против короля Станислава Жолкевского примкнул, поэтому я, если с формальной точки зрения посмотреть, город под власть польского короля возвращаю.

— Смотри, ваше величество, — улыбаюсь я Екатерине. — Твои подданные тебя хлебом-солью встречают.

Из широко распахнутых ворот показалась внушительная процессия во главе которой выступил пожилой, православный священник. Над голодом пронёсся протяжный гул огромного колокола. Вслед, подхватив почин, затрезвонили с других колокола. Со стены раскатисто грохнула пушка. У бойницы завозились, давая тумаков слишком ретивому пушкарю.

— Как бы не прибили! — заржал Подопригора, горяча коня. — Жалко баламута.

— Я бы, так и прибил, — не согласился с ним Никифор. Начальник охраны уже успел подъехать ко мне вплотную, явно готовый в любой момент, схватив под узду коня, потащить назад в сторону застывшей на пригорке армии. — Нашёл время из пушки палить, орясина!

— За дело по шее дают, — согласился с ним Валуев. — Если бы