Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— «Дядюшка» в Варшаве нервничает. И тот, кто стоит за ним. Значит, мы все делаем правильно.

— Правильно-то правильно… — я посмотрел на нашу гаубицу, которую сейчас промывали спиртом, словно раненого солдата. — Только теперь ставки выросли. Раньше это было соревнование умов. А теперь это война на уничтожение. Гонка.

— А вы думали, будет иначе? — усмехнулся Иван Дмитриевич. — Добро пожаловать в большую игру, полковник. Здесь правил нет. Есть только победители и мертвецы. И судя по тому, что мы до сих пор стоим здесь, а диверсант уже дает показания в подвале, — мы пока ведем в счете.

Он поправил манжеты сюртука.

— Я займусь гостем. А вы, Егор Андреевич, доводите вашу «Царь-дудку» до ума. Она должна стрелять так, чтобы в Париже стекла дребезжали. И без всяких осечек.

Он развернулся и вышел, растворившись в полумраке коридора.

Я остался стоять в цеху, вдыхая смешанный запах спирта, металла и страха. Мы были на волосок от гибели. Но этот волосок оказался стальным.

— Федор! — крикнул я. — Неси новые мембраны! Лично проверю каждый миллиметр!

* * *

Ночь в Тайной канцелярии не отличалась от дня. Те же толстые стены, поглощающие звуки, тот же запах сургуча и старой бумаги, к которому теперь примешивался едва уловимый, но отчетливый дух страха, исходящий от нашего «гостя».

Я сидел в углу кабинета Ивана Дмитриевича, глядя, как пламя свечи отражается в темном окне. Сам хозяин кабинета стоял у стола, просматривая протокол допроса. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но я видел, как подрагивали пальцы, сжимающие лист.

— Значит, атташе, — наконец произнес он, бросая бумагу на столешницу. — Торговый атташе Франции господин Дюпре.

— Вы уверены? — спросил я. — Диверсант мог соврать, чтобы набить себе цену или пустить нас по ложному следу.

— Диверсант пел как соловей, Егор Андреевич, — усмехнулся Иван Дмитриевич, и от этой усмешки мне стало зябко. — После третьего часа «беседы» люди обычно не имеют фантазии. Они хотят только одного — чтобы боль прекратилась. Он описал внешность посредника. Описал карету с гербами, стоявшую в переулке, когда ему передавали склянку. Описал даже перстень на руке, протянувшей ему деньги. Всё сходится.

Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Жан-Поль Дюпре. Официально — занимается закупками пеньки и леса для французского флота. Неофициально — глаза и уши Наполеона в Москве. И теперь, как выясняется, еще и руки, готовые лить кислоту в наши механизмы.

— Вы его возьмете? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. — Этот человек пытался убить нас, между прочим. Убить моих мастеров. Уничтожить труд полугода.

Иван Дмитриевич остановился и посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на неразумное дитя.

— Взять? Атташе? Егор Андреевич, вы забываетесь. Пока пушки молчат, говорят дипломаты. Арест официального представителя Франции сейчас — это casus belli. Это война. Прямо завтра. Мы готовы?

— Нет, — глухо признал я. — Пушка только одна. Снарядов — кот наплакал. Телеграф не достроен.

— Вот именно. Наполеон только и ждет повода. Если мы тронем Дюпре, мы дадим ему этот повод на блюдечке с голубой каемкой. Нет, полковник. Мы вынуждены терпеть.

Он подошел к столу и накрыл протокол ладонью.

— Но это не значит, что мы оставим это без ответа. Мы теперь знаем, откуда ветер дует. И мы заколотим эту форточку. За Дюпре установят круглосуточное наблюдение. Каждый его шаг, каждый вздох будет под контролем. Мы обрежем все его контакты. Он останется генералом без армии, сидя в своем особняке.

— Этого мало, — сказал я, вставая. — Это политика. А мне нужно защитить завод. Сегодня кислота. Завтра — поджог. Послезавтра — пуля в спину Кулибину.

Иван Дмитриевич кивнул.

— Вы правы. Игры в шпионов закончились. Началась война на истощение. Я дам вам людей. Десяток моих лучших агентов переоденутся в рабочих и будут дежурить в цехах. Ни одна мышь не проскочит.

Он подошел ко мне вплотную, и его голос стал жестким, без привычной светской мягкости.

— Но и вы, Егор Андреевич, должны понять: вы больше не просто изобретатель. Вы — снова мишень. Жирная, приоритетная мишень. Они поняли, что устранить вас проще, чем украсть ваши идеи.

— Я это уже понял, когда меня везли в мешке, — огрызнулся я.

— Тогда вам повезло. Второй раз везения может не случиться. Я удваиваю охрану вашего особняка. И вы, и ваша супруга, и… — он на секунду запнулся, — … ваш сын теперь под опекой короны. Лично.

— Маша… — прошептал я.

— Мария Фоминична — умная женщина. Объясните ей. Не пугайте, но дайте понять серьезность. Времена галантности прошли, полковник. На пороге стоит зверь, и он уже пробует нашу плоть на зуб.

* * *

Домой я возвращался глубокой ночью. Захар семенил за мной молча, не нарушая ход моих мыслей. Город спал, укутанный весенним туманом, но мне этот покой казался обманчивым. В каждом темном переулке теперь мерещился французский агент со склянкой кислоты или кинжалом.

У ворот нашего дома уже стояли двое новых часовых — крепкие парни в неприметных серых кафтанах, но с той особой выправкой, которую не спрячешь. Они молча отдали честь, пропуская меня.

В доме было тихо. Только в нашей спальне горел слабый свет.

Маша не спала. Она сидела в кресле у окна, накинув шаль, и что-то вышивала. Увидев меня, она отложила пяльцы, но не бросилась навстречу, как обычно. В ее взгляде была тревога.

— Ты поздно, — сказала она тихо. — Что-то случилось?

Я подошел, сел на корточки рядом с креслом и взял её руки в свои. Они были теплыми, живыми.

— Маша, нам нужно поговорить.

Она напряглась, но взгляда не отвела. В этой женщине, бывшей купчихе, вырос такой стержень, которому позавидовала бы любая светская львица.

— Говори, Егор. Я вижу, что случилось что-то плохое.

— На заводе была диверсия, — я решил не ходить вокруг да около. — Пытались испортить новую пушку. Мы поймали исполнителя.

Она чуть сжала мои пальцы.

— Это опасно? Для тебя?

— Это опасно для всех нас, родная. Это уже не просто зависть конкурентов или воровство секретов. Это война. Пока тайная, но война.

Я глубоко вздохнул.

— Иван Дмитриевич приставил к нашему дому дополнительную охрану. Ты видела новых людей у ворот?

— Видела, — кивнула она. — Суровые. Волками смотрят.

— Это цепные псы, Маша. И они здесь, чтобы с нами ничего не случилось. Я… не могу рисковать тобой и Сашкой. Меня уже однажды похищали. Я знаю, каково это. И я не допущу, чтобы кто-то даже косо посмотрел в вашу сторону.

Я ждал слез, истерики, упреков в том, что втянул семью в опасные игры. Но