Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Глупый ты, Егор Андреевич. Думаешь, я не понимаю? Я же вижу, как ты на этот завод ездишь — как на фронт. И возвращаешься серый от усталости, а глаза горят. Ты делаешь большое дело. Страшное, но большое. А у больших дел всегда есть враги.

Она нагнулась и поцеловала меня в лоб.

— Пусть охраняют. Если надо — мы и из дома выходить не будем без нужды. Главное — ты береги себя. Не лезь на рожон. Ты нам нужен живой. Сашке отец нужен, а не герой на картине.

— Обещаю, — прошептал я, уткнувшись лицом в ее ладони. — Я буду осторожен. Я буду самым осторожным человеком в Империи.

В эту ночь мы засыпали, тесно прижавшись друг к другу, словно стараясь защититься теплом тел от холода надвигающейся бури. За окном ходили часовые, меряя шагами мостовую, а я слушал ровное дыхание жены и думал о том, что мне есть, что защищать.

Глава 13

А на следующий день был праздник.

Жизнь — странная штука. Она не останавливается, даже когда за спиной дышит смерть. Сыну исполнилось два года, и я решил, что ни один французский шпион не испортит нам этот день.

Погода смилостивилась, подарив нам настоящее, теплое солнце. Мы выставили столы прямо во двор. Расстелили белые скатерти, вынесли парадный фарфор — тот самый, что начали делать в Уваровке. Пыхтели самовары, отражая в своих медных боках проплывающие облака.

Гости съезжались с полудня.

Первыми, конечно, прибыли мои старики — отец Андрей Петрович и матушка. Отец, постаревший, но все еще прямой, как жердь, долго тряс мне руку, а потом, кряхтя, подхватил внука на руки.

— Орел! — басил он, подбрасывая хохочущего Сашку. — Вылитый Воронцов! Нос мой, порода! А хватка-то, хватка! Смотри, как за палец уцепился! Генералом будет, не иначе!

Матушка украдкой вытирала слезы умиления, тиская внука и о чем-то шепчась с Машей.

Фома с тещей подъехали на телеге, груженой подарками так, что рессоры проседали.

— Вот, зятек, принимай! — Фома выволок огромного деревянного коня-качалку, изукрашенного резьбой. — Наши мастера старались. Уваровская работа! Не сломается, хоть до Парижа скачи!

Я улыбнулся. Намек понял.

Игорь Савельевич, наш главный купец, прибыл степенно, в новом сюртуке. Он привез Сашке серебряную ложку, а мне — последние сводки с рынка. Но я махнул рукой: сегодня никаких дел.

Ближе к вечеру, когда солнце начало золотить верхушки лип, ворота распахнулись для экипажа с гербами. Княгиня Елизавета Петровна Шуйская, крестная фея моей Маши в московском свете, вышла из кареты, опираясь на руку лакея.

— А, Егорушка! — проворковала она, протягивая руку для поцелуя. — Слышала, слышала о твоих успехах. Весь город шепчется, что ты какого-то дракона железного построил. Но сегодня о железе ни слова! Где именинник?

Она прошла к столам, шурша шелками, и тут же завладела вниманием всей женской половины. Сашке досталась бархатная коробочка с золотым крестиком на цепочке — подарок царский.

В разгар веселья во двор зашел Иван Дмитриевич. Он был в штатском, без охраны (хотя я знал, что его люди где-то рядом), и, на удивление, улыбался. Не той, официальной улыбкой, а простой, человеческой.

— Поздравляю, Егор Андреевич, — сказал он, вручая Сашке набор оловянных солдатиков. — Пусть учится командовать с малых лет. В нашем деле пригодится.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, — я пожал ему руку. — Рад, что вы нашли время.

— Для будущего поколения время всегда найдется, — ответил он тише. — Как там… обстановка?

— Тихо, — так же шепотом ответил я. — Пока тихо.

В этот момент ворота снова скрипнули. В проеме показалась долговязая фигура в неизменном синем кафтане. Кулибин!

Старик шел, гордо неся перед собой странный сверток. Сзади семенил подмастерье с каким-то ящиком.

— Иван Петрович! — обрадовался я. — Проходите! К столу!

— К столу успеется! — пророкотал Кулибин, сверкая очками. — Инженер без подарка — что сапожник без сапог. Сашка! Александр Егорович! А ну иди к деду Ивану!

Сашка, уже ошалевший от внимания, доверчиво пошлепал к механику.

— Смотри, малец, — Кулибин развернул сверток.

Там была небольшая повозка с лошадкой на колесиках Из латуни и дерева, раскрашенная эмалью. Кулибин катнул игрушку навстречу Сашке.

Тот замер, открыв рот. Гости ахнули. Даже княгиня Шуйская поднесла лорнет к глазам.

— Чудо! — выдохнула Маша.

— Благодарю-с, — скромно поклонился Кулибин, но я видел, как он сияет.

А потом, когда совсем стемнело, Кулибин подмигнул мне и махнул рукой подмастерью. Тот завозился с ящиком в дальнем конце сада.

— А теперь — салют! В честь наследника!

Шшшшш… Бах!

В темное небо взвилась огненная змея. Она рассыпалась на высоте снопом разноцветных искр, на мгновение осветив восторженные лица гостей, счастливые глаза Маши и испуганно-восхищенный взгляд Сашки, прижавшегося к матери.

Я стоял, обнимая жену за плечи, смотрел на угасающие огни фейерверка и думал. Думал о том, что этот момент — когда Иван Дмитриевич чокается наливкой с моим отцом, когда Кулибин объясняет какое-то устройство княгине, когда мой сын смеется, глядя в небо, — и есть то, ради чего я готов грызть землю, лить сталь и убивать врагов.

В ворота осторожно заглянул градоначальник, Глеб Иванович Дубинин. Он извинился за опоздание — дела службы — вручил Сашке огромный тульский пряник и быстро влился в компанию, обсуждая с Игорем Савельевичем новые мостовые.

Мир казался прочным. Надежным. Вечным.

Но я знал, что это иллюзия. За забором, в темноте, стояли часовые с заряженными ружьями. Где-то в Варшаве «дядюшка Прохор» уже наверное разворачивал фальшивый чертеж. А на заводе, в промасленном полумраке, ждал своего часа стальной монстр, которого мы спасли от яда.

Я крепче прижал к себе Машу.

— С днем рождения, сын, — прошептал я в темноту. — Расти большим. А мы постараемся, чтобы небо над тобой взрывалось только по праздникам.

* * *

На следующий день хмельной туман праздника рассеялся без следа. Я снова был на заводе.

Охрана на проходной проверяла пропуска так, словно мы входили в Алмазный фонд. Ощупывали, заглядывали в сумки, сверяли лица со списками. Люди Ивана Дмитриевича своё дело знали.

В цеху было тихо и деловито. Никаких «посторонних». Только проверенные мастера — Федор, Илья, Степан — и сам Кулибин, который, казалось, вообще тут жил.

— Цилиндры промыли, — доложил Иван Петрович вместо приветствия. — Манжеты новые поставили. Масло залили. Прокачали систему — воздуха нет. Жмет как надо.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда не будем терять времени. Полигон ждет.

Николай Федоров сидел за аппаратом телеграфной станции, словно пианист перед решающим аккордом. Его пальцы подрагивали над ключом.

— Линия чиста, Егор Андреевич, — доложил