Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

Я кивнул. Момент был исторический, хотя выглядел буднично: просто щелчки в душной комнате.

— Передавай, — сказал я. — «Главнокомандующему графу Каменскому. Орудие готово к полевым испытаниям на предельную дальность. Выезжаем на позицию завтра на рассвете. Полковник Воронцов».

Николай начал отбивать ритм. Точки и тире летели по проводам, обгоняя самых быстрых курьеров. Тик-так-тик… В этом звуке была магия, к которой я, человек двадцать первого века, привык, но здесь она казалась чудом.

Мы ждали ответа минут десять. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, нервно крутил пуговицу на сюртуке. Кулибин, примостившийся на табурете, протирал очки, делая вид, что спокоен, но я видел, как ходит его кадык.

Вдруг аппарат ожил. Лента поползла, выплевывая бумажную змею с корявыми точками и тире.

Николай схватил ленту, расшифровывая на лету.

— «Воронцову», — читал он вслух, и голос его становился торжественным. — «Стоять. Без меня не начинать. Запрещаю… тратить… боезапас… впустую. Выезжаю немедленно со штабом. Ждать на позиции. Каменский».

Я выдохнул. Фельдмаршал клюнул. Он не просто дал добро, он летел сюда сам, чтобы увидеть, на что мы потратили казну Империи.

— Ну, что ж, — я повернулся к Кулибину. — Иван Петрович, готовьте зверя. Нам предстоит ночевка в поле. Фельдмаршал любит точность, но дороги нынче плохие, раньше завтрашнего полудня не поспеет. А мы должны быть там, окопаться и ждать.

* * *

Сборы напоминали похороны великана или подготовку к похищению казны.

Нашу «Царь-дудку» мы укутали в промасленную ткань так тщательно, что даже намека на хищный силуэт не осталось. Только длинный, похожий на бревно ствол торчал вперед, да массивные стальные колеса с грунтозацепами выдавали, что под брезентом не телега с сеном.

Запрягли шестерку битюгов — тех самых, что уже привыкли к тяжести. Охрану Иван Дмитриевич выделил тройную. Казаки ехали в авангарде, «волкодавы» в штатском сидели на повозках с боеприпасами, а с тыла нас прикрывал полувзвод егерей.

Мы выехали из города, глубоко после обеда, стараясь не привлекать лишнего внимания. Путь лежал в Дикое поле — дальний артиллерийский полигон, заброшенный еще при Петре Федоровиче, где можно было стрелять хоть на двадцать верст, не боясь попасть в корову или крестьянскую избу.

Дорога была тяжелой. Обозы вязли, но наша гаубица шла уверенно. Широкие стальные обода с хрустом и чавканьем перемалывали грязь, оставляя за собой след, похожий на след доисторического ящера. Я ехал рядом, слушая, как скрипит упряжь и фыркают кони, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Завтра. Завтра либо триумф, либо позор.

К месту добрались уже в сумерках. Поле было огромным, пустым и продуваемым всеми ветрами. Лес чернел вдалеке зубчатой стеной.

— Распрягай! — скомандовал я. — Орудие на позицию, но ткань не снимать до приезда генерала. Пусть сюрприз будет.

Казаки разбили лагерь чуть в стороне, в низине у ручья. Запылали костры. Запахло кашей и дымком. Но возле самой пушки, стоявшей на пригорке, как одинокий черный идол, остались только мы — я, Кулибин и пара часовых, отвернувшихся лицом в поле.

Мы развели небольшой костерок прямо у лафета. Ночь выдалась зябкой, майское тепло оказалось обманчивым, и от земли тянуло сыростью.

Кулибин сидел на зарядном ящике, накинув на плечи тулуп. Очки его отблескивали в свете пламени, делая глаза невидимыми. Он смотрел на огонь, не мигая, и вид у него был отрешенный, философский.

Я подбросил в костер сушняк. Искры взвились в черное небо, смешиваясь со звездами.

— О чем думаете, Иван Петрович? — тихо спросил я.

Старик помолчал.

— О мостах, Егор Андреевич, — наконец ответил он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. — Я ведь всю жизнь мечтал построить мост через Неву. Одноарочный. Чтобы летел над водой, как птица, и ни одной опоры в реке. Чтобы льды весной проходили свободно…

Он кивнул в сторону зачехленной громады пушки.

— А построил вот это.

— Это нужно России сейчас больше, чем мост, — возразил я, хотя понимал его горечь.

— Нужно… — эхом отозвался он. — Знаю, что нужно. Умом понимаю. А душа… Душа инженера противится. Механика, Егор Андреевич, она ведь от Бога. Она для того, чтобы облегчать труд, чтобы воду поднимать, часы заводить, тяжести возить. А мы… мы взяли божественную геометрию, взяли законы природы и заставили их служить смерти.

Он повернулся ко мне.

— Скажите честно… Вы ведь знаете больше, чем говорите. Я вижу, как вы чертите. Вы не ищете решение, вы его как будто вспоминаете.

Я напрягся. Кулибин был слишком проницателен.

— Я просто умею предполагать, Иван Петрович. Логика развития техники.

— Логика… — усмехнулся он грустно. — Ну, допустим. Тогда скажите мне, согласно вашей логике… Что будет дальше? Вот мы победим Наполеона. С помощью этой дубины, с помощью телеграфа. А что потом?

Я посмотрел в огонь. Я видел там, в пляске языков, будущее. Танки, перепахивающие поля Вердена. Газовые атаки. Гриб над Хиросимой. Ракеты, способные стереть города за полчаса.

— Потом, Иван Петрович, война изменится, — сказал я медленно, подбирая слова. — Она перестанет быть делом храбрецов в красивых мундирах. Она станет делом машин.

Кулибин вздрогнул, кутаясь в тулуп.

— Машин?

— Да. Сегодня мы сделали пушку, которая стреляет за горизонт. Завтра мы поставим ее на паровой ход — помните тот ваш чертеж трактора? И она поедет сама, давя все на пути. Потом мы поднимем машины в воздух, и смерть будет падать с неба, как град. Химия, которую мы применили для горючих смесей, станет ядом, от которого не спрятаться в крепости.

Старик слушал, и лицо его в отсветах костра казалось высеченным из камня.

— Страшную картину вы рисуете, полковник. Апокалипсис от механики. Неужели человечество настолько безумно?

— Человечество изобретательно в убийстве, — жестко сказал я. — Но в этом есть и надежда.

— Надежда? В смерти с небес?

— В страхе, Иван Петрович.

Я встал и подошел к пушке, положив руку на холодную, влажную от росы ткань.

— Знаете, почему я так бился за этот калибр? За эту дальность? За пироксилин, который разносит в щепки любой редут?

— Чтобы убить врага?

— Нет. Чтобы напугать его так, что у него поджилки затрясутся от одной мысли о войне.

Я повернулся к Кулибину.

— Представьте оружие такой силы, что защита от него невозможна. Что одна батарея может уничтожить целый полк, даже не видя его лиц. Что любой генерал поймет: если он отдаст приказ наступать, его армия исчезнет в огненном смерче за пять минут.

Кулибин снял очки и потер усталые глаза.

— Вы хотите сказать… что ужас перед оружием остановит руку, его держащую?

— Я называю это сдерживанием. Мы создаем эту пушку не