Год 1991-й. Вторая империя - Александр Борисович Михайловский

Я ожидала, что он протянет мне листок, но он не спешил это делать, и продолжил говорить, словно боясь растерять решимость:

— Вы только не судите меня строго, Анна Сергеевна… Я никогда даже стихи не писал… Но вот когда хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем, то почему-то захотел писать песни… Они сами у меня голове возникали! Я не знаю, может, у меня плохо получилось… И я хочу, чтобы вы, Анна Сергеевна, оценили… да, оценили, и… — Митя не договорил.

Он по-прежнему не спешил отдавать мне листок, и я спросила:

— Так это песня или стихи?

— Это песня.

— Что, и музыка есть?

— Музыки нет. Но это точно песня.

— Так ты дашь мне посмотреть? — мягко спросила я.

— Да, — кивнул Митя. — Только… только если совсем плохо, вы мне сразу честно скажите, чтобы я не воображал себе… Я понимаю, что Владимира Семеныча или Виктора Цоя мне не превзойти, но, может, эта песня тоже понравится кому-то…

И он протянул мне листок. И только тут я осознала его слова: «Когда я хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем». Так выходит, они общаются⁈

Честно говоря, мне и самой было страшно. Момент был действительно сокровенный — Митя доверял мне свою душу. Он ждал оценки. Хрупкая душа взрослеющего ребенка! Все они ранимые в пятнадцать лет — и девочки, и мальчики. Неужели же я не найду нужных слов, чтобы поддержать молодого творца, вдруг открывшего в себе что-то новое?

С волнением я принялась читать.

Было жаркое лето в далекий тот год,

Мы не знали забот и волнений.

Но судьба нас отправила в дальний поход

На великое дело свершений!

Это было повествование о нашем походе по мирам — с самого начала! Митя вдруг открылся для меня совершенно в другом свете. Честно сказать, я такого от него не ожидала…

Командир наш был строг, справедлив и умен,

Не искал ни богатств, ни удела.

Рать собрал из далеких и ближних времен

И вступился за правое дело.

Да уж, удивил Митя… Что интересно, стихи оказались весьма неплохими для начинающего поэта. «Песня» действительно была таковой. У меня в голове даже зазвучала смутная мелодия…

По мирам мы шагали, неправду разя,

Гибли демоны, тьма уползала!

Отступить нам нельзя, оглянуться нельзя,

Мы уже не вернемся в начало.

Пока я читала, Митя напряженно смотрел на меня.

Всего произведение содержало семь строф. И не было в нем никаких серьезных погрешностей. Радость и гордость за Митьку заполняла мое сердце. Да он талантище! Несомненно, это общение с Высоцким так на него повлияло.

Снова мы у порога, и долг нас зовет,

Меч сверкает, трепещут знамена!

Мы стремимся к победам и только вперед!

И идем мы вперед непреклонно.

Я положила листок на стол.

— Ну что, Анна Сергеевна? Вам понравилось? — спросил Митя, и я видела, как все в нем трепещет в ожидании ответа.

— Понравилось, Митя.

Он тут же просиял и расслабленно откинулся на спинку кресла. Как же он светился от счастья!

— Очень хорошие стихи, то есть песня. Митя, ты просто молодец! — улыбнулась я. — Прям гимн получился! Скажи, а это все, или ты еще что-то сочинил?

— Есть еще, — важно кивнул он. — Но я вам именно это принес, потому что… — он замялся. — Потому что я хочу показать это Владимиру Семенычу. Может, он и музыку сочинит, а?

— Почему бы и нет? — согласилась я, тем более что ритм показался мне вполне в стиле Высоцкого.

Тут Митя снова выпрямился в кресле и сказал, серьезно глядя мне в глаза:

— Только, Анна Сергеевна… Не могли бы вы ему показать? Я как-то немного… стесняюсь, что ли.

— Конечно, Митя! Я понимаю. Я покажу ему. Завтра же.

— Спасибо, Анна Сергеевна! — с чувством сказал мой ученик, поднимаясь. — если вам понравилось, значит, и он оценит.

— Конечно!

— Уже поздно, пойду к себе. — Митя зевнул. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Когда Митя ушел, я еще несколько раз перечитала его песню. Нет, ну надо же! Как же я люблю такие моменты, когда тот, кого ты, казалось, хорошо знаешь, вдруг удивляет чем-то экстраординарным! Кстати, вот и отличный повод обратиться к Высоцкому…

На следующий день, примерно часов в десять утра, когда, по моим предположениям, Владимир Семеныч уже встал, но еще никуда не вышел, я отправилась к нему, положив листок с песней в карман юбки. Я не стала ни подкрашивать реснички, ни принаряжаться, и даже прическа у меня осталась обычная — высокий конский хвост.

Казалось, он ничуть не удивился, когда увидел на пороге меня.

— О, Анютка, приветствую! Проходи. — Немного театральным жестом он указал вглубь жилища.

Потом мы сидели в комнате и пили чай с шоколадными конфетами, болтая о том о сем — примерно о том же, о чем на лестнице. Разумеется, он был достаточно хорошо воспитан, чтобы не спрашивать о цели моего столь неожиданного визита. Впрочем, должно быть ясно — я пришла по делу. Это вечером приходят по личным делам, а сейчас утро. Для него — достаточно раннее.

Когда Владимир Семеныч любезно налил мне вторую чашку, я наконец достала из кармана листок и протянула ему.

— Что это? — Он вгляделся в старательно выведенные буквы.

— Песня, — ответила я.

Высоцкий принялся читать. Закончил и положил бумажку на стол.

— Кхмм… — неопределенно хмыкнул он.

Я же молчала, неторопливо отпивая из чашки. Было совершенно невозможно сказать, что думает великий бард о Митиной песне. Впрочем, я решила не говорить, кто автор, пока он не выскажет свое мнение.

Высоцкий развернул конфетку, отправил в рот, запил горячим чаем…

И вдруг сказал:

— Молодец Митька! — И разулыбался.

Я в изумлении воззрилась на него.

— Как вы догадались?

— И сам не знаю, — пожал он плечами. — Просто все соответствует. Текст всегда является отпечатком души автора — вот поэтому, наверное.

— Вы хорошо знакомы с Митей? — спросила я.

— Ну как сказать… Вышел я как-то днем вон туда, где рощица небольшая на пересечении улиц — посидеть в тени с гитарой. Тут откуда ни возьми и появился твой малец. Можно, говорит, послушать? Ну что я, гнать его буду? Показал ему одну новую песню… Ну, разговорились.