По прозвищу Святой. Книга пятая. - Алексей Анатольевич Евтушенко

Сталин был ему понятнее и ближе. Когда Максим изучал Иосифа Виссарионовича Сталина, КИР, среди прочего, подбросил ему мнение американского дипломата Джорджа Кеннана, много лет работавшего в Москве и знавшего вождя лично.

«Смелый, но осторожный, легко впадающий в гнев и подозрительный, но терпеливый и настойчивый в достижении своих целей. Способный действовать с большой решительностью или выжидательно и скрытно — в зависимости от обстоятельств, внешне скромный и простой, но ревниво относящийся к престижу и достоинству государства. Принципиальный и беспощадно реалистичный, решительный в своих требованиях в отношении лояльности, уважения и подчинения. Остро и несентиментально изучающий людей — Сталин мог быть, как настоящий грузинский герой, большим и хорошим другом или непримиримым, опасным врагом».

По мнению Максима, Кеннан в своей оценке вождя советского народа был прав и честен.

Интересно, что именно Джордж Кеннан во многом являлся инициатором холодной войны, которая началась практически сразу же после окончания Второй мировой.

Как раз потому, что честно заявлял, когда его спрашивало начальство в Вашингтоне: высшее руководство Советского Союза считает Запад своим экзистенциальным противником, долгое мирное существование с которым невозможно в силу хищнической природы капитализма-империализма.

Но это уже другая история.

Итак, Сталин был Максиму относительно понятен. Более того, Максим чувствовал к нему определённую симпатию, и ощущал ответную.

А вот Берия…

Этого человека Максиму ещё предстояло изучить и найти с ним общий язык.

Пока было ясно только одно: бывший непосредственный его начальник — человек больших организаторских способностей, обладающий фактически неограниченной властью, и при этом очень опасный.

Очень.

Берия, случись что, не посмотрит ни на какие знания и возможности Максима и на его близость к Сталину.

Последнее, наоборот, может послужить дополнительным фактором к необходимости его, Максима, устранения.

А вслед за ним и всей его семьи, скорее всего.

Не завтра.

Даже не послезавтра.

Но — может.

В этом случае Максима не спасут никакие его сверхспособности, и он не сможет защитить семью.

Останется единственный выход — бежать в те же Соединённые Штаты, под их защиту. То есть, по сути, становиться предателем.

Нет, это плохой путь.

Тогда уже не нужно было оставаться в этой реальности, а возвращаться домой, как предлагал Антон.

Но он остался, и Людмила его поддержала.

Значит, работать нужно в тех условиях и с теми людьми, которые имеются.

Включая Лаврентия Павловича Берию. И не только его.

— Здравия желаю, товарищ Седых, — поднял голову от бумаг Берия. — Проходите, садитесь. Что у вас?

— Вот, — Максим протянул папку с машинописным экземпляром своего плана. — Это то, о чём мы говорили вчера у товарища Сталина.

— Уже? Быстро.

— Это не подробный план. Общие наброски.

— Правильно. Он и не должен быть подробным. Сначала идеи, потом проработка.

Берия открыл папку, достал машинописные листы, углубился в чтение.

— Товарищу Сталину это передали? — спросил, не поднимая головы.

— Конечно, — коротко ответил Максим.

Как и Сталин, Берия прочитал записки Максима дважды и тоже подчеркнул красным карандашом интересующие его места.

— Хорошо, — сказал, откидываясь на стуле. — В чём заключается конкретно моя помощь? С атомным проектом понятно, тут вы мне будете сильно помогать, а не я вам. К другим проектам, которые я курирую и ещё, надеюсь, буду курировать, тоже вас обязательно привлеку. Сейчас что вам от меня нужно? Хотя, попробую догадаться сам. Люди?

— Они, — сказал Максим. — Специалисты. Инженеры. Учёные. Те, которые находятся в заключении, и которых я вас попрошу освободить.

— Значит, я правильно догадался, — произнёс Берия. — Что ж, просите. Только я вас тоже попрошу.

— О чём?

— Трижды подумайте, насколько вам нужен тот или иной человек. Потому что, если он, выйдя на свободу, подведёт и провалит дело, ответственность уже ляжет на вас. Я понятно изъясняюсь?

— Понятно, товарищ Берия. Готов принять эту ответственность.

— Что ж, тогда за работу, товарищ Седых. Жду от вас список людей с обоснованием по каждому. Да, мне звонил товарищ Сталин и сообщил, что вы мне уже не подчиняетесь. Тем не менее, мы остаёмся коллегами. Рад сообщить, что вам, в силу ваших новых обязанностей, решено присвоить внеочередное звание майора государственной безопасности, — он встал и протянул руку. — Поздравляю!

— Спасибо, товарищ Берия, — искренне сказал Максим, поднялся, пожал протянутую руку. — Служу Советскому Союзу!

— Будем считать это авансом, — сказал Берия, садясь. — Да, кроме внеочередного звания, вы получаете новую уникальную должность чрезвычайного комиссара по особым поручениям. Были у нас когда-то комиссары по особым поручениям, а вы будете первым чрезвычайным комиссаром. С соответствующими полномочиями.

— Благодарю, — сказал Максим, садясь. — Постараюсь оправдать. А с соответствующими — это с какими?

— Фактически неограниченными, — пояснил Берия. — Сейчас готовят приказ, статус должности и прочие документы. Сами всё прочтёте. Что-то ещё у вас?

— Одна просьба, Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Мы с моей невестой Людмилой приглашаем вас на нашу свадьбу. Не откажите.

— Свадьба? — казалось, Берия был немного удивлён. — Разве вы до сих пор не женаты?

— Нам негде было расписаться. Только обвенчались на Аляске.

— Вот как! — Лаврентий Павлович откинулся на спинку кресла, его глаза чуть сузились. — Обвенчались. Где именно на Аляске?

Максим сообщил где.

— Ну да, правильно, — пробормотал Берия. — Там должны были остаться действующие русские православные храмы… И вы так легко в этом признаётесь, товарищ Седых?

— Не считаю возможным скрывать что-либо от партии и советского руководства, Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Тем более, это всё равно стало бы известно. И что тогда?

— Тут вы правы, — согласился Берия. — Чистосердечное признание смягчает наказание.

— Наказание? Разве мы нарушили закон?

Берия молчал, постукивая карандашом по столу.

— Насколько я помню, вы кандидат в члены партии, товарищ Седых? — спросил он.

— Да, — подтвердил Максим.

— И как это сочетается с вашей верой в Бога? Коммунист в нашей стране не может быть верующим.

— А беспартийный? — спросил Максим спокойно. — Если мне не изменяет память, перепись населения народов СССР, которую провели в тридцать седьмом году, показала, что у нас более пятидесяти шести процентов верующих. Из которых православных — сорок один с половиной миллиона человек. А на самом деле ещё больше, поскольку в вопросах веры