Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин

— Понял.

Семь секунд паузы. Мишень опять повернулась.

Я поднял руку с пистолетом. Через центр спуск.

— Мимо. Промах.

— Понял.

Третий поворот. Спуск. Грохот выстрела.

— Шесть. Снова край.

Четвертый выстрел.

— Мимо.

Пятый.

— Семь. Восемь часов.

Серия закончилась. Магазин опустел. Затвор остался в крайнем заднем положении.

— Серия первая, — Харченко записал в журнал. — Шесть, ноль, шесть, ноль, семь. Сумма девятнадцать из пятидесяти.

Я ничего не сказал. Только разрядил пистолет, как Харченко показал в начале, затвор отвести, проверить патронник, отпустить затвор плавно.

— Перерыв пять минут. Потом вторая серия.

Я отошел от рубежа. Никитин стоял у стены, у входа, сложив руки на груди, в сером пиджаке. Смотрел как я стрелял.

— Виктор Семенович.

— Слушаю.

— Я уже давно обучался на винтовке. А тут стреляю всего час, и уже ноль.

— Знаю. Это нормально. У всех винтовочников первая серия провальная. — Никитин не пошевелился. — Не торопись. Иди делай вторую.

Вторая серия уже вышла на двадцать одно очко. Третья на двадцать семь.

Во время четвертой серии мишень повернулась четыре раза, на пятый раз я выстрелил, когда уже услышал щелчок поворота, не дожидаясь видимого. Попал в десятку.

— Десять, — отметил Харченко с биноклем. — Случайное попадание. Не запоминай.

Четвертая серия вышла на двадцать три очка.

Всего я сделал еще двадцать выстрелов. В пересчете на современный пятиборский норматив, по таблице это уровень третьего юношеского разряда. Я делал на районном троеборье ГТО лучшие результаты, в свои четырнадцать лет, из охотничьего ружья у Митрича в деревне.

— Хватит на сегодня, — сказал Харченко. Он закрыл журнал, поднялся из-за стола. Прошел к шкафу. Достал что-то из нижнего отделения, не из оружейного. Принес и положил передо мной.

Деревянный прямоугольник размером с книгу, грубо обструганный, с двумя петлями на боковой стороне. На лицевой стороне черный квадрат, нарисованный масляной краской, восемь на восемь сантиметров.

К квадрату крепилась небольшая пружинная задвижка с щелчком. Если щелкнуть, квадрат поворачивается боком на штифте, превращаясь в линию. Если щелкнуть еще раз, поворачивается лицом обратно.

— Дома тренироваться, — сказал Харченко. — Без патронов. Каждый день, по сто раз. Стоишь в стойке, рука вытянута. Кто-нибудь рядом щелкает задвижку. Ты поднимаешь руку и нажимаешь на воображаемый спуск в момент, когда квадрат поворачивается лицом. Тренируется реакция и подъем. Если живешь один, поставь на стол с веревочкой, привяжи к ноге и дергай ногой. Главное делать сто раз в день, каждый день. Через две недели придешь сюда снова. Посмотрим, что изменилось.

— Понял.

— Возьми это, — он подвинул тренажер ко мне. — Картон будет мяться, потому я тебе деревянный даю. С прошлой недели приготовил, ждал, когда Никитин тебя приведет.

Он усмехнулся впервые за все занятие.

— Виктор Семенович мне про тебя написал еще в сентябре, после Кузнецка. Я понял, что ты придешь. Тренажер ждал тебя.

Я кивнул и взял тренажер. Тяжелый, плотный, с приятным запахом свежего дерева.

— Сегодня все, — Харченко повернулся к Никитину. — Виктор Семенович, я с ним буду работать по средам, в это же время. По пятницам он у вас на «Локомотиве» по стрельбе из винтовки продолжает, верно?

— По юниорской программе еще год, до перехода на взрослый зачет, — Никитин кивнул. — Винтовку не бросаем, на этот сезон она остается. Пистолет изучаем параллельно.

— Хорошо. Иди, Громов. Мы еще тут покалякаем по-стариковски.

Я взял тренажер под мышку, кивнул обоим и поднялся по лестнице.

На улице уже стемнело. Над Лермонтовским сквером горели фонари, по тротуару редкие прохожие спешили к остановкам троллейбуса. Я пошел к Кирова пешком, держа тренажер под пальто, чтобы его не мочило снегом, который вдруг повалил сверху, крупный и медленный.

В общежитии Архипов сидел за своим столом, читал учебник по плаванию, толстую книгу с диаграммами кривых нагрузки. На второй кровати лежала его форма «Динамо», только что выстиранная и подвешенная на спинку, чтобы подсохла.

Я вошел и разделся. Положил тренажер на свой стол.

Архипов глянул на тренажер. Я снял пальто и повесил на крючок. Помыл руки в коридоре и вернулся.

Сел за стол. Открыл тренажер, то есть поставил его на стол так, чтобы черный квадрат смотрел на меня лицом. Щелкнул задвижкой, квадрат повернулся боком, в линию. Щелкнул снова, повернулся лицом.

Подошел к стене напротив, отступил на шаг. Встал в дуэльную стойку, боком, левым плечом вперед. Поднял правую руку, без пистолета, пустой хват, имитируя удержание. Левая на пояс.

Щелкнул, квадрат повернулся.

Я опустил руку, выпрямил, навел воображаемый ствол на квадрат, нажал указательным пальцем на воображаемый спуск.

Щелкнул, квадрат повернулся боком.

Опустил руку.

Щелкнул, теперь повернулся лицом.

Поднял и опустил.

И так десять раз, потом двадцать. Кисть быстро устала.

Я перешел к легкой штамповке, рука не выпрямляется до конца, чтобы не выдохнуть плечо за один вечер. Самое важное момент подъема и спуска в один темп.

Архипов смотрел из-за плеча, через стол.

Я сделал тридцать, затем сорок и наконец пятьдесят повторов. На пятидесятом раз остановился, плечо горело.

Сел на кровать. Архипов перевернул страницу в своем учебнике.

— Что это за штука?

— Тренажер к пистолету.

— Винтовку поменял на пистолет?

— Да, это требование олимпийского норматива.

Он еще раз перевернул страницу и поднял на меня глаза.

— У нас в плавании старики, кто переходит с дельфина на кроль или обратно, тоже первые месяцы как новички. Иногда хуже новичков. У новичка нет привычки, а у старика привычка от другого стиля, ее ломать дольше, чем учить с нуля.

— Так и есть.

— Ты вот что сделай, — Архипов повернулся обратно к учебнику. — Я тебе щелкать буду, если хочешь. Когда устанешь сам щелкать.

— Хорошо.

Я встал. Снова в стойку. Правая рука пустым хватом. Левая на пояс. Голова повернута к стене с воображаемой мишенью.

Архипов протянул левую руку, не отрывая глаз от учебника. Щелкнул задвижкой.

Я поднял руку. Опустил воображаемый спуск.

Архипов щелкнул снова. Боком.

Через семь секунд лицом.

Я поднял руку.

Так мы провели час. Архипов читал учебник, левой рукой щелкал задвижкой по своему счету. Я работал в стойке. На пятидесятый щелчок Архипов закрыл книгу, не закладывая.

— На сегодня хватит. Завтра сделаем еще.

Я погасил лампу над столом. Архипов погасил свою. Тренажер остался стоять на столе, поглощенный темнотой.

За окном ровно гудел завод. Снег падал крупными мокрыми хлопьями, был виден в свете уличного фонаря через окно, медленные тяжелые звезды, опускающиеся в темноту улицы.

Я лег на кровать на провисшую сетку. Плечо ныло.

Архипов уже спал лежа лицом к стене.

Глава