Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

ввалилось, и от виска к скуле тянулся неровный, плохо заживший шрам, такой бывает от ожогов. Правый его глаз смотрел цепко, не мигая, изучающе.

Он остановился у стола и медленно, с достоинством опустился на стул.

— Месье де Монферра, — сказал он.

Акцент у него был такой, что я невольно улыбнулся. Он произносил слова медленно, будто перекатывал их во рту перед тем, как выпустить наружу.

— Жак говорит, вы строите почту, — произнёс он, внимательно разглядывая меня своим единственным глазом.

— Да, так и есть, — ответил я.

— Для чего?

— В принципе, для всего. В основном для торговли, пересылка сообщений между городами.

— И какие города вас интересуют?

— Для начала — Амстердам, Харлем, Лейден, Утрехт. Потом — Гаага, Роттердам.

Он кивнул. Помолчал, глядя куда-то в сторону окна, где дождь хлестал по мутному стеклу.

— У меня своя голубятня на ферме, — сказал он. — Около сотни птиц, английские карриеры и местные смерли. Мои собственные линии, с подмесом турбитов. Я выводил их тридцать лет.

Он перевёл взгляд на меня.

— Вы знаете, чем смерли отличаются от карриеров?

— Нет, — признался я.

— Они мельче, намного быстрее, — сказал он. — И при этом лучше учатся. Обычный карриер запоминает маршрут за две недели, но если ветер переменится, он может растеряться. Смерль запоминает маршрут за три дня и летит по ветру как по нитке. Но если его не тренировать месяц, он забывает всё и становится просто птицей с красивыми перьями. И ещё, они быстрее устают.

Он помолчал. Потом сказал:

— Мои птицы знают Амстердам и Харлем. Лейден надо учить. Утрехт — тем более.

— И сколько на это потребуется времени?

— Неделя для закрепления маршрута. Можно начать дня через три. И ещё…

Он немного помолчал и продолжил.

— К вам обязательно придут военные. С вопросами.

— Откуда вы это знаете?

Он снова посмотрел на меня своим единственным глазом.

— Потому что я продаю им своих птиц, месье. Они хорошие покупатели.

Я молчал. Он наклонился вперёд, положил руки на стол. Ладони узловатые, в мелких шрамах, пальцы скрючены в суставах, но не дрожат. Ногти коротко острижены, чистые, под ними ни грязинки.

— Отвечать на вопросы это ваша забота. Моя — заниматься птицами. Я хочу триста гульденов в год, — подытожил он.

— Хорошо.

Он протянул руку через стол. Пожатие было твёрдым, сухим, без старческой слабости. Помолчав немного, он медленно, с усилием, будто вытаскивал из себя занозу, сказал:

— Я пятьдесят лет работаю с птицами. Я продавал их любителям, военным. И никогда не работал на кого-то постоянно. Потому что если ты работаешь на кого-то, ты должен ему нравиться. Ты должен улыбаться, когда он приходит. Ты должен говорить «да, местер», когда он несёт чушь про голубей, хотя в жизни не держал в руках птенца.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я этого не умею. Не умею улыбаться начальству. Не умею торговать. Нам понадобятся ученики, помощники. Но я не буду никого учить, если ученик не захочет учиться. И ещё. Если кто-то, ваш человек, Жака, или мадам Арманьяк, неважно, если кто-то тронет птиц без спроса, я этому человеку переломаю руки. Это мои птицы. Это не обсуждается.

В комнате стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, притих. Жак замер с кружкой у рта.

— Договорились, — сказал я.

Он встал, одёрнул жилет. У двери обернулся.

— Месье де Монферра.

— Да?

— Жак говорил, что вы тоже придерживаетесь нашей веры.

— Да, так и есть.

— Из какой вы провинции?

— Из Лимузена.

Он чуть заметно кивнул, пошевелил уголками губ.

— Моя мать была из Лимузена, из Лиможа. Это ничего не значит, конечно. Просто мы с вами земляки.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Жак поставил кружку на стол и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Триста гульденов, — сказал он. — За француза с одним глазом, сотней голубей и обещанием калечить моих сотрудников.

— Ты сам сказал, что он лучший, — ответил я.

Жак усмехнулся и потянулся за кувшином.

— Ну, — сказал он, наливая себе ещё. — За Лимузен.

Я взял свою кружку. Пиво было тёплое, за окном всё так же накрапывал дождь.

И тут я увидел её. Она стояла под навесом и о чём-то разговаривала с другой женщиной.

— Хватит пялиться, де Монферра. Она не картина в ратуше.

Жак Левассёр оторвался от своего пива и смотрел на меня с ленивым интересом сытого кота.

Я перевёл взгляд на стол.

— Я не пялюсь.

— Ты пялишься уже третью минуту. У неё юбка не загорится от твоего взгляда, даже не надейся.

Я взял свою кружку. Пиво было тёплое и горьковатое, но лучше уж такое пиво, чем продолжать этот разговор.

— Это просто соседка, мы знакомы, — сказал я.

— Ага, соседка, — повторил Жак. — Которая живёт через два дома от тебя. Которую ты трижды провожал с рынка. Которой нашёл покупателя на секстант её мужа.

— Она вдова, — сказал я. — У неё нет мужа, который мог бы сделать это за неё.

— Ах вот оно что, — Жак поставил кружку и сложил руки на животе. — Так это благотворительность. Чистое милосердие. Я-то грешным делом подумал, что ты, как нормальный мужик, просто хочешь её трахнуть.

Я промолчал.

— Или не просто, — добавил Жак, внимательно глядя на меня. — А как следует. Что ещё хуже.

— Ты закончил?

— Нет. Я только начал. Ты хоть знаешь, кто она?

— Вдова капитана.

— Вдова капитана, который три года назад утонул вместе с кораблём где-то в Ост-Индии, — сказал Жак. — У которой нет детей, есть свой дом и нет желания снова выходить замуж. Которая послала куда подальше уже четверых претендентов, включая одного очень состоятельного пивовара из Харлема. И всё это, — он поднял палец, — идёт в комплекте с язычком, острым как бритва, и характером, которым можно мостовую мостить.

Он помолчал.

— Ты уверен, что тебе это надо?

Я смотрел в свою кружку.

— Перестань, я ни о чём таком не думаю, — сказал я. — Я просто помог соседке.

— Помог соседке, — кивнул Жак. — И с книгами помог. И с картами поможешь. И с мебелью. И с домом. А потом она скажет тебе спасибо, закроет дверь и будет жить дальше, потому что она не ищет мужа, де Монферра. Она тебя сразу не предупредила, раз ты сам ещё не понял?

Я поднял голову.

— Понял, — сказал я.

— И?

— И ничего. У меня тоже нет желания жениться. Мне нужны деньги, а не жена.

Жак долго смотрел на меня, потом вздохнул и потянулся за кувшином.

— Врёшь ты, у тебя всё на лице написано, — сказал он. — Пиво-то будешь?

— Буду.

Я познакомился с Катариной Лодевейкс