Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

войском, балами и прекрасной панной Агнешкой. Внезапно в начале 1617 года все изменилось. Ходкевичу надоели регулярные налеты московитских отрядов на Литву, и он послал с ответным визитом парнавского старосту Яна Кишку. Тому удалось, незаметно проскользнув между русскими заставами, совершить дерзкий рейд по вражеским тылам и, дойдя до Стародуба, взять его, уничтожив целиком весь гарнизон. Этот успех настолько воодушевил сейм, что радные паны вновь заговорили о московитской слабости и о том, что надо лишь хорошенько тряхнуть яблоню, чтобы плоды сами упали в польскую корзину. Затем удалось заключить мир с османами и направить высвободившиеся силы кварцяного войска в Литву. Кроме того, совсем уж неожиданно, пришла помощь из империи. Будущий император, герцог Штирийский и король Богемии Фердинанд внезапно проникся острой неприязнью к схизматикам и решил оказать финансовую помощь для окончательного решения восточного вопроса. На полученные деньги можно было нанять целую армию, и Владислав собирался сделать это немедленно. Правда, получение денег оговаривалось целым рядом условий, но это ведь будет потом! А когда в дополнение ко всему вышеперечисленному удалось заключить перемирие со шведами, королевич совершенно удостоверился, что дела его пошли на лад и совсем скоро он станет московским царем не только по титулу. И с этих пор Владислав, подобно другим коронованным особам, стал говорить о себе: «Мы!»

– Мы не желаем вести переговоры с герцогом Мекленбургским, узурпировавшим принадлежащий нам по праву престол! – заявил он послам, присланным из Москвы. – Томящихся в плену благородных шляхтичей мы намерены освободить силой нашего победоносного оружия, а что касается русских бояр и патриарха Филарета, то они не пленники, а наши подданные, находящиеся в гостях у своего сюзерена! Так что его королевскому высочеству герцогу Иоганну Альбрехту нет нужды беспокоиться об их судьбе. Как только мы вступим в Москву и я коронуюсь, эти знатные господа смогут вернуться.

Старший из послов, думный дьяк Родион Ртищев, внимательно выслушал перевод речи королевича и вздохнул: дескать, на нет и суда нет! Поклонившись, он собрался было уходить, но Владислав еще не закончил:

– Кроме того, мы весьма огорчены лживым обычаем оного герцога распространять всякого рода небылицы.

– Это про какие же небылицы толкует королевич? – насторожившись, спросил дьяк у толмача, который немедленно перевел вопрос.

– Мы говорим о лживых публикациях, распространяемых герцогом в Европе! – пояснил Владислав, и по его знаку слуги принесли большой лист бумаги и расстелили его на столе.

Повинуясь жесту, Ртищев подошел и внимательно посмотрел на него. Половину листа занимала красочная картинка, изображавшая хмельную компанию, состоящую из шляхтича, ксендза и чёрта, дружно выпивающих. На заднем плане горела церковь, а вокруг лежали трупы женщин и детей. Ниже шел текст, но и без него было ясно, что происходит.

– Чего там написано под лубком? – спросил дьяк, опасливо покосившись на королевича.

– Что ляхи чёрту душу продали, – отвечал ему толмач, – по-немецки, латыни да еще, кажись, по-аглицки.

Толмачом у Ртищева служил Алексей Лопатин, происходивший из тульских боярских детей. Лет пятнадцать назад он попал в плен к татарам и был продан ими в Турцию. Поговаривали, что в неволе он принял мусульманство и через то вошел в доверие к купившему его аге. Затем его хозяин получил должность в Белградском вилайете и отправился к новому месту службы, прихватив с собой своего русского раба. Война в тех краях никогда не прекращалась, и в одной из стычек боярский сын оглушил османа и перебежал к австрийцам, прихватив его с собой. Затем он какое-то время служил наемником, воевал то в Хорватии, то в Венгрии, и после нескольких кампаний его отряд в полном составе оказался в Польше, а затем и в раздираемой смутой России. Тут Лопатин снова поменял сторону и примкнул к ополчению. В столкновении с казаками Заруцкого он потерял руку, долго болел и, разумеется, не мог более служить в поместной коннице. Однако, научившись за время скитаний вполне сносно говорить на турецком, немецком и польском языках, нашел себе дело в Посольском приказе.

– Ну-ка спроси его, с чего королевич решил, что это наших рук дело? – велел Ртищев.

Вообще-то думный дьяк, как и многие во время Смуты, немного научился польской речи и мог бы обойтись без переводчика. Но одному, без товарища, в таком деле, как посольство, трудно, а с боярским сыном можно было хотя бы посоветоваться в затруднительной ситуации.

– Ясновельможный пан посол, – велеречиво начал перетолмачивать Лопатин, – выражает свое несказанное уважение к вашему королевскому высочеству, а только никак не может уразуметь, в чем причина вашей немилости, ибо картинки сии видит впервые и не знает даже, что на них написано.

– Врет, каналья!.. – прошептал Владиславу на ухо стоящий подле Казановский.

– Более того, – продолжал толмач, вероятно смекнувший, что говорит фаворит королевича, – в Москве мало кто знает этот язык, а потому вряд ли могли написать на нем что-либо.

– Зато ваш герцог прекрасно на нем изъясняется, – саркастически воскликнул пан Адам.

– Чего он там лопочет?.. – тихонько спросил дьяк.

– Говорит-де, что государь наш мог это написать.

– Тьфу ты, басурманин, – чуть не сплюнул на глазах королевича Ртищев. – Ивану Федоровичу что, делать больше нечего, как всякую неподобь малевать?

– Ясновельможный пан посол, – снова начал Лопатин, – говорит, что наш государь превзошел многие науки и всяким языкам разумен, однако в таком неподобном деле, как малевание бесовских картинок, николи замечен не был!

– Ну, это еще ничего не значит, – вкрадчиво промурлыкал на ухо королевичу пан Адам, – у этого герцога столько разных талантов, что обо всех вряд ли знает даже его родная мать!

– Чего он там шипит-то? – тихонько переспросил не расслышавший его дьяк, – вот же язык у людей – шипят, будто, прости господи, полозы!

– Да хвалит царя нашего, – пояснил толмач, – сказывает, разумен больно.

– Что есть – то есть, – довольно закивал Ртищев, – ты скажи ему, что он еще и миролюбив и хочет решить все полюбовно. Дескать, мы вас не знаем и вы нас не видели. Вот вам бог, а вот и порог! Пусть только пленных вернут.

– Ясновельможный пан посол… – начал было Лопатин, но Казановский перебил его:

– Послушай, как там тебя – ваша псячая мова не так уж сильно отличается от нашего христианского языка, чтобы вы не могли нас понимать! И если вы с этим напыщенным болваном думаете, что можете безнаказанно морочить нам голову, то сильно заблуждаетесь! Не будет вам ни мира, ни пощады, пока не покоритесь нашему всемилостивейшему господину королевичу Владиславу!

– Чего он там толкует?

– Ругается, – невозмутимо пожал плечами толмач, – сдавайтесь, говорит, либо живота лишитесь!

– Как обычно, значит, – вздохнул дьяк, – ну и ладно, пора и честь знать! Так ему и скажи.

– Государь, – обратился тем временем к Владиславу Казановский, – московитов нельзя выпускать! Они наверняка разнюхали все о наших приготовлениях и непременно