Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

та же связка — а тело будто вспомнило, как надо. Шашка пошла легко, без сопротивления. Я сам не понял как — а уже оказался у него за спиной: его клинок отбросил в сторону, свой остановил у ребер, не касаясь, конечно.

Старик застыл на миг. Потом шагнул назад и внимательно посмотрел — сначала на меня, потом на мой клинок.

— Хитрая у тебя сталь, Гриша, — протянул он. — Не простая. Береги ее. Такую ни за какие деньги не купить. И голову тоже береги.

Я отчетливо осознал разницу. Если пользуюсь своими родовыми клинками, или любыми другими. И она была довольно заметна.

Раньше я как-то интуитивно тянулся к шашке. Понятное дело, что скорострельность и дальность боя огнестрела будет расти с каждым годом. И роль белого оружия при этом станет уменьшаться. Но тяга к нему вовсе не из отрицания этого знания исходит. Где-то на подсознании ощущаю родство именно с этими клинками.

В очередной раз взял обе шашки в руки. Амбидекстром я не был, и чтобы научится достойно владеть двумя клинками в реальном бою это нужно потратить годы на тренировки. Но сейчас, держа их в руках я чувствовал с ними связь. Ее сложно объяснить, но будто они наполняют меня какой-то энергией. И в то же время я с ними делюсь своей. Она словно циркулирует от рукояти одной шашки к другой через мое тело.

Я прикрыл глаза и вспомнил деда в станице Волынская из той жизни. Его слова, которые он произносил перед смертью и вспышкой, что переместила мое сознание в это время. На мгновение мне показался образ воина, который шел по полю. В его левой руке был старый пистоль, а в правой знакомый клинок. Лицо я узнал, это было мое лицо из прошлой жизни, но со шрамом на щеке. Вдруг откуда-то с неба на воина спикировала птица. А он даже бровью не повел, продолжая свой размеренный шаг.

Не знаю как, но я понял, что это и есть мой пращур Алексей Прохоров, о котором говаривал дед Игнат. В этот момент меня будто обдало ветром, и я открыл глаза. Передо мной на земле сидел Хан.

Глава 13

Письмо от Афанасьева

— Ну что, внучек, выспался? Что-то ты сегодня припозднился. Всегда в это время уже носишься как оглашенный, а тут валяешься. Не приболел, чай?

— Нет, деда, все хорошо, — улыбнулся и потянулся я. — Отдых тоже нужен. Вчера знатно в бане попарились, вот сегодня и решил немного полениться.

— Ну ты гляди, коли в меру, то и можно, — дед поправил усы и втянул дым из трубки.

Я еще немного посидел, глядя, как в окно пробивается утренний свет. Вспомнился старый казак, который когда-то подбросил меня на телеге по тракту, сократив путь от Георгиевска до Пятигорска на десять верст.

— Дед… — я перевернулся к нему. — Давно хотел спросить. Правда ли, что ты у имама Шамиля кошель увел?

Игнат Ерофеевич только фыркнул, брови полезли вверх.

— Ох ты ж… — протянул он. — Дошло и сюда, значит.

Он на миг задумался, потом махнул рукой:

— Да брешут это, внучек. На кой мне его кошель? Я тебе что, тать какой, по карманам шарить? Я тогда еще сам молодой был, только службу начал.

— Так выходит, и не было ничего? — уточнил я.

— Кошеля не было, — кивнул дед. — А вот самого его, Шамиля этого, видал. Несколько раз. Давненько было, лет тридцать, а то и сорок прошло. Это еще до того, как он горцев под свое знамя всерьез собирать начал, — он перевел взгляд куда-то в сторону, будто что-то вспомнил.

— Часто тогда с горцами резались, — лицо у деда сразу посуровело. — Много казаков добрых полегло, да и горцев немало. Ой, да что об этом вспоминать… — он махнул рукой, положил трубку на стол. — Былью уже поросло.

Я уже открыл рот, чтобы расспросить, но, увидев его взгляд, себя одернул. Захочет — сам расскажет.

Наскоро оделся и вышел на крыльцо. Сегодня — 1 ноября 1860 года. Ночью подморозило. По лужам — тонкая матовая корочка льда, трава у плетня прихвачена инеем. Крыша мокрая от утренней изморози, в свете солнца казалась сероватой, будто тронута сединой.

Далеко за станицей горы вырисовывались сумрачными силуэтами, на самых высоких вершинах проступали бледные пятна снега — не сплошной покров, а редкие лоскуты.

Воздух был сырой и колкий. Вдохнешь — в носу сразу щиплет, пар изо рта валит. Со дворов тянуло дымом, слышалось недовольное мычание, лай собак.

По улице лениво тянулась телега с дровами. Колеса чавкали в полузамерзшей грязи, оставляя глубокие следы. Ветер с гор — резкий, пронизывающий — пробирал сквозь рубаху.

Я втянул голову в плечи, потер ладони и повернулся обратно в дом.

Аленка накрывала на стол, шуршала по хате в своем новом платье — синем, с вышитым подолом. Пахло жареной картошкой и свежим хлебом, от одного этого запаха желудок свело.

Мы сели завтракать. Дед привычно перекрестился, поблагодарил хозяйку за пищу и только после этого потянулся к хлебу. Аслан тоже сидел за столом. После того как дед переговорил со стариками, велел ему не торопиться, ждать. Аленке старик тоже все разъяснил, поэтому и она теперь смиренно дожидалась, когда по их вопросу решение будет принято.

Я тогда еще, слушая его, задумался.

«Больно уж картина на подачу заявления в ЗАГС смахивает, как в моей прошлой жизни. Там тоже обязательно примерно месяц ждут, пока отношения официально зарегистрируют. А то мало ли — спонтанно вздумали. Вот и здесь, похоже, их маринуют по такой же программе».

Перед глазами вдруг встал штабс-капитан из секретной части штаба. Андрей Павлович Афанасьев: подтянутый, спокойный, с внимательным взглядом. Как там его рана заживает? Уже должен был восстановиться да выехать в Ставрополь. Надеюсь, у него все будет ладно. Глядишь, когда-нибудь еще свидимся.

Я только успел опустошить свою миску, как во дворе послышался голос.

— Кто это с утра пораньше? — дед вскинул голову.

В сенях застучали каблуки, дверь приоткрылась, и на пороге показался молодой казак.

— Здорово ночевали! — бодро поздоровался он с порога.

Зайдя в хату, он прикрыл за собой дверь, перекрестился на образа в углу, а потом не удержался и бросил взгляд на Аленку.

Она в этом платье и правда была хороша — хоть сейчас